Въехали в старинный город Торжок и ужаснулись. Город был полностью уничтожен с воздуха: сожжен, взорван, изуродован. Немцы до последнего времени не бомбили прифронтовой городок, и торжане решили, что война их миновала. Они рассуждали так: "А что есть в нашем городе, кроме церквей? Ни заводов, ни военных объектов - для чего же немцам тратить бомбы?"
Темной ноябрьской ночью на беззащитный городок налетели сотни бомбардировщиков и стали не просто бомбить, а методически уничтожать городские постройки - квартал за кварталом. Люди были застигнуты врасплох. Ночной город превратился в море огня, от осколков бомб и под обломками зданий погибло много торжан…
Мы были потрясены. Все молчали, и только Зуев, сняв кубанку, тихо проговорил:
- Ах ты, бедный закройщик из Торжка…
Медсанбат остановился в большой пригородной деревне Голенищево. Усталые, расстроенные, мы улеглись спать, а утром стали устраиваться.
- Ну, Чижик, - сказал мне Зуев. - Похоже, что станем надолго. Дивизия заняла позиционную оборону. Довольно тебе путаться под ногами. Надо придумать, куда тебя пристроить.
Мы хлебали суп из одного котелка, когда пришел комбат. Он, как всегда, был вооружен до зубов.
Зуев заговорил с ним обо мне. Товарищ Товгазов всегда решал сразу:
- В хирургический взвод. Агрегатом заведовать…
"Каким еще агрегатом? - подумала я. - Уж не автоклавом ли?" Делать нечего - автоклав так автоклав, и я отправилась в хирургию. Там всё сверкало белизной: потолок и стены были обтянуты простынями, на окнах поверх светомаскировочных циновок висели марлевые занавески. Посередине стояли два высоких стола, покрытых белыми клеенками.
В операционной никого не было. Я заглянула на кухню. Там на ящике из-под медикаментов перед маленьким зеркальцем сидела Зоя Глазкова. Она расчесывала свои великолепные волосы. В зубах у Зои торчали шпильки. На мое приветствие она кивнула головой и улыбнулась одними глазами. Я поискала агрегат, но ни на кухне, ни в операционной ничего похожего не обнаружила. В сенях на лавке стоял закопченный примус, ведра с водой. В углу направо две пары носилок, налево мешки с ватой и шинами, и всё.
- Зоя Михайловна, а где же мой агрегат? - спросила я, не закрывая двери в сени.
Зоя, не вынимая изо рта шпилек, показала пальцем на примус.
- Вы смеетесь! Ведь это же просто примус!
- Ага, примус. Будешь инструменты кипятить…
- Вот тебе и на… - проговорила я упавшим голосом. - Примус накачивать. Да не буду я! Ну его!
Но военфельдшер Глазкова умела ставить на место и не таких чижиков. Зоины глаза стали вдруг очень холодными. Она вскинула узкий подбородок и сложила губы в ироническую усмешку:
- Ты, Чижик, может быть, хирург? Или фельдшер? Нет? Так что же ты хочешь?
Я молчала. А Зоя, ядовито улыбаясь, продолжала:
- Я разрешаю тебе обратиться к комбату и обжаловать его приказ…
"Обратиться к комбату! Нашла дуру!"
Я схватила свой агрегат за тощие ножки и часа два остервенело купала его в тазу. Потом натерла толченым кирпичом, и он засиял, как бабушкин медный самовар.
Что делать? Надо было приступать к обязанностям фронтовой Золушки.
Я дежурила двенадцать часов, а потом целые сутки была свободна. Но во время дежурства, даже если не было раненых, не имела права никуда отлучаться.
Зуев дразнился: "Попался бычок на веревочку"…
Если раненые не поступали, я садилась на табуретку у порога операционной и готовила к стерилизации блестящий металлический барабан - бикс, наполняя его марлевыми тампонами. Если раненых было немного, то тоже ничего: за всё дежурство вскипятишь два-три стерилизатора с инструментами да чайник чаю на всю нашу смену, и всё. Но когда на переднем крае начинался очередной "сабантуй", мне приходилось солоно. Проклятый агрегат не хотел гореть нормально: однобокое желтое пламя лениво лизало дно стерилизатора, инструменты долго не вскипали, а Зоя Михайловна торопила:
- Чижик, ты копаешься, как черепаха!
Будто это от меня зависело! Я то и дело прочищала примус иглой, но это мало помогало. Кроме того, он ужасно коптел, отравляя мне жизнь. После каждой смены я стирала свой халат, но всё равно ходила в саже. То и дело кто-нибудь говорил:
- Чижик, поглядись-ка в зеркало…
До зеркала ли тут!
Но вот инструменты наконец вскипали. Я натягивала на рот марлевую маску, брала с примуса стерилизатор, толкала ногой дверь в операционную и ставила стерилизатор на кирпичи. Снимала крышку и пятилась подальше от Наташиного стерильного стола. Пока Наташа Лазутина выбирала из стерилизатора инструменты, я наблюдала за операциями. Работали на двух столах: Александр Семенович Журавлев с доктором Верой и новый доктор Бабаян с доктором Григорьевой. Наташа успевала подавать инструменты на оба стола сразу. Леша Иванов теперь заведовал наркозом, он же и бинтовал. Раненых вносили и выносили два санитара: Власов и Ибрагимов. Общим порядком командовала Зоя Михайловна. На ней же лежали все хозяйственные заботы нашего хирургического взвода. Вот и вся наша смена.
Александр Семенович работает, как всегда, молча. Только изредка бросает слово-другое доктору Вере или Наташе. Когда доктор Журавлев опасается за жизнь раненого или проводит особо сложную операцию, на острых скулах его перекатываются желваки, а губы выпячиваются вперед, оттопыривая маску.
Доктору Бабаяну всегда жарко - лицо блестит от пота, белый колпак сбит на затылок. Он косит на меня черным глазом и спрашивает:
- Это ты, Тижик, так натопила?
Нет, это Власов.
С градусником в руке подходит Зоя Михайловна и говорит:
- Температура нормальная.
Доктор Бабаян машет рукой в резиновой перчатке:
- А, нормальная там… Как в банэ…
"В банэ", - передразнивает его Зоя. - Натопишь тут, как в бане! Черти какие-то жили: на такую хоромину игрушечная печурка. И кухня на отшибе.
- Тижик, будь свидетелем, старшая сестра меня перэдразнивает!
- Ну довольно болтать, Арамчик! - кричит доктор Григорьева. - Проверьте анестезию! Можно начинать?
Арам Карапетович постукивает пальцем по замороженному месту и подмигивает мне:
- Ну, Тижик, рэжем?
- Режьте себе на здоровье… - Я забираю пустой стерилизатор и ухожу из операционной.
- Чижик, стол! - голос Леши Иванова.
Значит, раненого сняли со стола на носилки. Мою стол, смываю кровь раствором сулемы, собираю в тазик грязные инструменты.
- Чижик, шину! - а это уже доктор Вера.
- Чижик, бегом в аптеку - новокаин кончается, - а это Зоя Михайловна.
Санитар Власов тоже просит:
- Товарищ Чижик, помоги-ка, друг сердечный, никак не могу раненого разуть - обмотка захлестнулась…
Иногда я получаю сразу несколько приказаний:
- Чижик, беги за ватой! Быстренько!
- Вата успеет, заправь лампу!
- Чижик, отставить! Обложи-ка сначала раненого грелками - у него шок.
Я с минуту стою на месте, соображая, что же надо делать раньше.
Доктор Бабаян посмеивается:
- Тижик, ходи сюда - стой на месте!
Зоя сердится:
- Ну что ты мечешься как угорелая? Ведь всё равно сразу всё не сделаешь! Иди, куда послали. И запомни: ты в моем распоряжении, и только мои приказания для тебя закон! Хоть бы у Лизы Сотниковой поучилась работать…
Лиза Сотникова - моя сменщица. Она-то знает себе цену - лишнего шага не сделает. За это ее не любят санитары.
- Нэ учись, Тижик, у Лизы. Она флегма. Нэ люблю таких…
- Но ведь так можно затыркать девчонку - каждый распоряжается! - возмущается Зоя Михайловна.
- Ничего со мной не станется, - ворчу я.
- Вэрно, Тижик, молодому всё пустяк - час поспал и как умытый. Это вот нам, старикам…
Беспомощный старикашка Бабаян приступил к седьмой операции… - смеется доктор Вера.
При наплыве раненых к концу смены у меня подкашиваются ноги. Подав очередной стерилизатор, я на минуту опускаюсь на корточки возле самого порога и прислоняюсь спиной к стене…
- Тижик!
Вскакиваю на ноги.
- Храпишь, как Аванэс на конюшнэ… Иди поспи на кухню.
- Не хочу я спать. И не храпела я вовсе. Всё вы выдумываете!
- Вах! Вах! Вах! Всегда виноват бедный Карапэт!
Веселый доктор молчал только тогда, когда "рэзал".
А извлекая пули и осколки под местной анестезией, зубоскалил и, как бывало "папенька", грубовато шутил с ранеными:
- Чего вэртишь своим красивым задом! Не поднимайся! Лэжи спокойно.
- Так ведь у вас, доктор, в руках ножик! - упавшим голосом говорил раненый.
- Вах! Это называется ножик! Тижик, что это такое?
- Это медицинский скальпель.
- Слыхал? Убэдился в собственной сэрости? Ну и лэжи. Нэ тряси стол - зарэзать могу…
С санитаром Власовым мы подружились сразу. Был он уже не молод - молчаливый и всегда грустный. Садясь на скамейку в перерыве, горбил спину и шумно вздыхал:
- Эх, тех-тех-тех-тех…
- Отчего вы всегда скучный, Иван Васильевич? - как-то спросила я его.
- Власов страдальчески сморщился и стал потирать правую руку:
- Нет причины-то веселым быть, товарищ Чижик.
- Рука болит?
- Нет, дочка, не рука. Сердце ноет, душа болит…
- Хотите, я принесу вам капель?
- Не вылечат капли мою болячку… Немцы у нас дома. Из-под Новгорода я… Два сына в первый день добровольцами ушли и как в воду канули. Потом меня призвали. Одна хозяйка дома да четверо ребятишек. Как-то они там! Живы ли… Ноет у меня нутро, и сосет, и сосет…