Однажды с нами в разведку пошел молодой политрук Саша. Он напялил на себя рваное гражданское пальто. Подходящего головного убора не нашлось, и Саша отправился без оного. Давно немытые и нечесаные Сашины волосы стояли дыбом, и мы дорогой шутили, что политрук похож на дикобраза в состоянии обороны.
В сотне метров от деревни нас встретил конный немецкий разъезд - шесть человек верховых.
- Не останавливайтесь, - шепнул Саша.
Впереди на сытом сером коне с очень коротким хвостом ехал толстый офицер. На угреватом носу немца поблескивали стеклами очки в роговой оправе. Тесня конем политрука, немец на ломаном русском языке стал нас расспрашивать, кто мы такие и куда идем. Мы отлично понимали вопрос, но, не сговариваясь, прикинулись идиотами и, раскрыв рты, глядели прямо немцу в очки.
Верховой спросил:
- Дорф Фатолино?
Тут мы "поняли" и дружно закивали:
- Да, да, мы из Ватолино, корову ходили искать!
Доктор Вера показала веревку, потрясла ею перед носом у верхового, а я для вящей убедительности несколько раз промычала.
- Но-но! - закричал немец. - Вэг! - И привязался к Саше: - Зольдат?
Саша, не мигая, глядит немцу в очки и отрицательно трясет головой.
- Комиссар? - Тут немец перегнулся с седла и рванул за воротник Сашиного пальто так, что оно затрещало по швам.
"Ну, всё", - подумала я и даже закрыла глаза. Но, к удивлению, не последовало ни крика, ни стрельбы. Зацокали подковы, и Саша меня позвал:
- Чижик, очнись! Пошли. Чего ты так испугалась?
- Я думала, что вы надели пальто прямо на гимнастерку, как мы с доктором…
Политрук весело засмеялся:
- Дурак я, что ли? Старый конспиратор, вон рубаху розовую в полоску надел. Чем не жених? Ох, девчонки, а фашист-то сдрейфил! Как он от веревки отпрянул! Ха-ха-ха!
Доктор Вера сказала:
- Вот что, жених, больше вы с нами не пойдете. Одним нам спокойнее, верно, Чижик?
- Конечно, немцы к нам еще ни разу не приставали.
…Мы сидели в чистой кухоньке и хлебали из большой миски горячие постные щи. Хозяйка поставила на стол ведерный жбан простокваши и сказала:
- Всё съешьте…
Но мы и половины осилить не могли и сидели на лавке осоловевшие, разморенные, борясь со сном. В кухне было тепло и приятно пахло свежеиспеченным хлебом.
Прибежал немец: малорослый, белобрысый, пустоглазый. Ловко схватил с припечка кусок мыла, прямо под носом у хозяйки, и шмыгнул за дверь. Она охнула и выбежала на крыльцо, закричала на всю деревню:
- Ах ты, гад белоглазый! Ворюга германская! Ну попадись ты мне только, огрызок собачий! Я об тебя ухват-то обломаю!
Мы молча тряслись от смеха.
- Последний кусок мыла, змей, уволок! - в сердцах сказала хозяйка, возвратившись в кухню.
- Катя, - обратился к ней политрук, - и не боитесь вы так немцев ругать?
Хозяйка беспечно рассмеялась:
- А что они понимают, бесы немые?
- Небось понимают, что не хвалите.
- Ну и наплевать. Это не эсэсы. Вот тем гадам слова сказать нельзя. Золовку мою застрелили, паразиты, ни за что, ни про что… - Катя вздохнула и стала складывать в мешок теплые круглые хлебы.
Доктор Вера сказала:
- Катя, вы, кажется, нам весь хлеб отдаете, а сами как же?
- А сейчас еще квашню затворю, мука пока есть.
- Но ведь соседям может показаться странным, что вы дважды в сутки хлеб печете? Могут донести…
Катя улыбнулась:
- Не донесут! У нас таких нет. Все дома красноармейские.
Провожая нас вечером через свой огород, Катя всплакнула:
- Вот и мой мужик да два братана где-то так же маются…
- А вы верите, Катя, что наши придут? - спросила ее доктор Вера.
Катя даже обиделась:
- А как же! Не век же нам под германцем жить!
Прощаясь, мы все трое поцеловали славную Катюшу и пожелали ей дождаться своих фронтовиков живыми и здоровыми.
Было холодно и сыро. Ночи стали такими темными, что, не зная местности, двигаться дальше можно, было только днем. Теперь по ночам мы спали. Мы с доктором Верой ломали еловые ветки, стряхивали с них дождевые капли и устраивали постель. На ветки стлали мою шинель, ложились в сапогах и кацавейках, в которых ходили в разведку, и укрывались второй шинелью. С вечера удавалось уснуть - усталость брала свое, но с половины ночи уже никто не спал - приходилось заниматься зарядкой, чтобы согреться. Но это мало помогало. Мы пропитались сыростью насквозь: мокрое до нитки обмундирование, вечно мокрые сапоги… От холода ломило руки и ноги, стучали зубы, и нас трясло как в лихорадке. Некоторые ворчали, что майор не разрешал ночевать в сенных сараях. Они во множестве стояли на луговых низинах. Но мне думалось, майор Капустин был прав. От любого сарая до леса не менее трехсот метров, в случае чего и не добежишь, а ведь только в лесу мы были в безопасности.
Мы шли всё время вправо, оставив в стороне Новую Руссу, и теперь всё отчетливее слышали артиллерийскую канонаду. Это вселяло бодрость: значит, наши уже близко.
В глухой лесной деревушке Старые Ладомири мы сделали большой привал: вымылись в бане и отоспались в тепле.
Отдохнувшие, повеселевшие бодро двинулись дальше и, наконец, вышли к озеру Селигер, вернее, к одному из его многочисленных заливов. Залив был неширок - не более километра. На самом берегу стояла рыбачья деревня: дома добротные, со светелками под высокими крышами, крытыми белой дранкой.
Майор долго смотрел в бинокль на деревню, на ту сторону залива и сказал:
- Думаю, что мы у цели. На той стороне определенно наши. А вот есть ли в деревне немцы - это вопрос.
Он решил, что в разведку должна идти я одна.
- Здесь передовая, и немцы наверняка не такие лопухи, как в тылах. Вдвоем идти опасно: фашисты могут привязаться к доктору, а на девчонку не обратят внимания. Шагай, Чижик, смело, но будь осторожна. Помни, что мы у цели.
Я благополучно добралась до деревни и, никого не встретив, постучалась в окно крайнего дома. Вышел хромой старик и всё мне объяснил. Немцы в деревне не стоят, а только патрулируют на мотоциклах. На той стороне свои, родные, но переправиться не на чем: лодок нет… Их угнали наши на свою сторону…
- И никто туда не переправляется? - спросила я упавшим голосом.
Старик почесал в затылке:
- Как не переправляться! Переплывают, которые из окружения выходят…
Неужели вплавь? Такой холод…
Зачем же вплавь? Машут да кричат, вот и присылают лодки с того берега.
…Мы стояли на берегу, кричали во всё горло и размахивали руками. День был хоть и холодный, но ясный, противоположный берег виднелся отчетливо, но там не замечалось никакого движения. Наверное, не видели наших сигналов.
Притрусил хромой дед, он приволок длинный тонкий шест и вытащил из кармана белую тряпку. Майор Капустин размахивал белым флагом, а доктор Вера не отрывала глаз от майорского бинокля. Мы стояли не дыша.
- Отчалили! Отчалили! - вдруг закричала доктор Вера и чмокнула меня в щеку.
Лодки приближались медленно-медленно, и, не дожидаясь, когда они пристанут, мы бросились в воду и мигом разместились на трех рыбачьих баркасах.
Только уселись, послышался слабый шум моторов.
Дед ахнул:
- Немцы! - сорвал с шеста белую тряпку и, припадая на больную ногу, заковылял к своему дому.
Мы не достигли и середины залива, когда над нашими головами запели пули. Я сидела спиной к движению и видела, как десять немецких солдат, стоя у самой воды, стреляли по нашим лодкам из карабинов и автоматов. Но с того берега ударили минометы, и пальба прекратилась.
Ступив на песчаный берег, мы обнимались и кричали "ура". Нас посадили на грузовую машину и долго куда-то везли. А потом заперли в пустом холодном сарае.
Майор Капустин присвистнул:
- Вот так встретили свои!..
Мы с доктором Верой обнялись и заплакали, как маленькие…
На следующий день мы должны были пройти проверку - нечто вроде допроса.
Молодой самоуверенный лейтенант не верил ни одному моему слову и во что бы то ни стало старался (мне или себе) доказать, что мы это не мы и что, шатаясь по немецким тылам, мы непременно продались немецкой разведке!.. От путаных вопросов лейтенанта, от его грубого остроумия я совсем обалдела и вскоре утратила способность что-либо соображать. Убедившись в моем законченном идиотизме, следователь оставил меня в покое и принялся за доктора Веру. Но при первом же упражнении в остроумии получил отпор: доктор Вера топнула ногой и, гневно раздувая крылья короткого носа, назвала остряка мальчишкой. Она категорически отказалась отвечать на его вопросы и потребовала вышестоящего начальника.
Пока лейтенант, обдувая с пера волосинки, думал, как ему быть, вышестоящий пришел сам. Это был высокий и очень худой майор. Вежливый. Доктор Вера предъявила ему свой партийный билет, который она сберегала в сапоге под стелькой завернутым в компрессную бумагу. Майор задал несколько вопросов и отпустил нам все прегрешения.
Нас вымыли в бане, переодели в новое зимнее обмундирование, накормили обедом. Сытые, довольные, мы стояли и смотрели, как посреди широкой деревенской улицы жаркий костер пожирал вместе со вшами обмундирование и барахло, снятое с окруженцев.
На другой день нас отправили в родную дивизию.
Медсанбат стоял в большой деревне Гачки. Машина подвезла нас прямо к штабу. Доктор Вера отправилась на доклад к начальству, а я побрела вдоль деревни разыскивать знакомых.