Но вновь прибывший ленинградский хирург Николай Африканович Быков каждый день требовал от комбата автоклав. Усатый командир позволял себе ироническую усмешку, и это приводило старого доктора в ярость. Он гремел:
- А что вы ухмыляетесь, уважаемый? Что дикого в моем требовании? К вашему сведению, я хирург-полостник, а не санитар! Да-с! А по вашей милости я лишен возможности вскрыть брюшину. Ранили человека в брюшную полость - погибай! А если и довезут беднягу живым до госпиталя - всё равно умрет от перитонита! А вырезал бы я ему на месте аршин-другой кишок, и жив бы был боец… Так я говорю, коллега Журавлев?
Вы абсолютно правы, уважаемый Николай Африканович, - поддерживал доктора Быкова наш второй хирург Александр Семенович. - Я тоже считаю, что мы должны, даже обязаны, делать на месте лапоратомии, ампутации, а если понадобится, то и трепанации.
Раскосые черные глаза доктора Журавлева загорались решимостью, на острых скулах вспыхивал румянец.
Комбат удивлялся, дергал себя за ус:
- Вскрыть брюшину в таких условиях?! Трепанация, когда бомбят по десять раз на дню!
Доктор Быков не сдавался:
- Какие такие особенные условия? На войне как на войне… К тому же мы можем работать по ночам - ночью меньше бомбят, а коль и бомбят, то неприцельно, - сыпал он скороговоркой, заметно напирая на букву "о". - Дайте нам стерильные простыни, халаты, и мы любую баньку приспособим под операционную. Автоклав и сносная керосиновая лампа - вот всё, что нам надо для нормальной работы! А так больше не пойдет, товарищ комбат! Ведь это не работа, а примитив! Рану-то и Соколов перевяжет…
Комбат, наконец, сдался и пообещал при первой же возможности достать автоклав. Можно было поверить: достанет. Комбат Товгазов производил впечатление человека делового и энергичного. Но уж очень был шумен: в гневе кричал, как на южном базаре, топал ногами и ругался по-осетински и по-нашему, но, к счастью, был отходчив, а отойдя мог во всем разобраться правильно и справедливо. Эту особенность характера комбата мы скоро узнали и старались не попадаться ему на глаза под горячую руку. Правда, удавалось это не всегда. Однажды мы оказались свидетелями происшествия, о котором никто из нас потом не мог вспоминать без смеха.
Рано утром из придорожных кустов выскочил наш комендант Хижнев и без ремня, в одном сапоге, несуразными заячьими скачками понесся по шоссе в сторону тыла. А сзади, размахивая ременной плеткой, бежал комбат и что-то грозно кричал. Мы с недоумением глядели им вслед. Было очевидно одно: пожилой комбат не догонит молодого проворного коменданта. Но Варкес Нуразович неожиданно и ловко, как кошка, вскочил на подножку проходившей мимо машины и, нагнав беглеца, так же ловко, на всем ходу спрыгнул на землю, взмахнул плеткой и на глазах всего честного народа трижды вытянул Хижнева пониже спины. Оказалось, за дело. Ночью на посту уснули часовые комендантского взвода, а коменданта комбат обнаружил "в подвыпитом виде" и совсем не там, где он должен находиться…
Мы разбежались по кустам - хохотали в одиночку, сходились группами и снова хохотали. Впрочем, не настолько громко, чтобы мог услышать грозный товарищ Товгазов. Да, с нашим комбатом шутки плохи… Когда он приезжает на дивизионный склад материального снабжения, интенданты или прячутся или безоговорочно выдают всё, что он требует для раненых.
Зуев, довольный, улыбается:
- Ну, Чижка, кажется, судьба послала нам настоящего джигита - с таким не пропадем!..
Ладно, поживем - увидим.
Про Николая Африкановича у нас говорили: "с причудами старик". Было ему за пятьдесят, лицо интеллигентное, с мелкими, тонкими чертами, на хрящеватом носике золотое пенсне на шнурочке, а за стеклами умно и молодо поблескивали глазки табачного цвета. На поясе у доктора позвякивал голубой чайник литра на три и с ним, как с оружием, Николай Африканович никогда не расставался. В первый же день приезда старого доктора, уходя на кухню за чаем для всех, я попросила у него чайник:
- Я вам чаю принесу.
Старик церемонно поклонился:
- Спасибо, мой друг, но чайник свой я никому не доверяю.
Я пожала плечами: вольному воля!
Несколько раз в день доктор разжигал костер и пил чай собственного приготовления. Получая на кухне заварку, он, как старик Каширин, шутя считал на ладони чаинки и укорял старшину Горского:
- Э, папенька, нехорошо: обжулил старика! Вчера чаинки были крупнее да и дал ты больше…
Старшина смеялся и подсыпал чаю на докторскую ладонь.
В первый же день Николай Африканович спросил меня:
- Не знаешь ли, козочка, где здесь военторг?
- Отродясь не слыхала. А зачем он вам?
- Хотел бы чаем запастись. Ты шумни мне, если какой-нибудь интендант к нам забредет, а я его распотрошу на пачку чаю: пусть дает взятку.
- Вы берете взятки?
- Только чаем, мой друг…
- Тяпкин-Ляпкин брал борзыми щенками…
- Ах ты, зелье-озорница!..
Но разорить интенданта на чай не пришлось. Он не пришел - его привезли. Машина с продуктами попала под бомбежку, и сидящих в кузове придавило бочками и ящиками. У интенданта была сломана нога и три ребра, и с ним возились долго. Закончив, старый доктор восторженно сказал:
- Ну, папенька, ты не интендант! Ты суворовский солдат! И не пикнул…
Я напомнила про чай, но Николай Африканович отмахнулся:
- Какая может быть взятка с такого героя! Ему самому надо дать взятку! Сбегай-ка, козочка, в аптеку да принеси товарищу интенданту граммов двести антигрустину.
Всех раненых доктор Быков называл "папеньками" и грубовато с ними шутил, - исследуя рану, ловко заговаривал зубы:
- Откуда родом, папенька?.. А… вятский! Земляк, значит. Мы, вятские, парни хватские: семеро одного не боимся! Сунься-ка, как лягушку истыкаем! - Ярославцу он говорил: - Я и сам ярославский водохлеб. То-то гляжу - личность знакомая… - Над горьковчанином посмеивался: - Как у нас там корова-то, чай, пила? - Сибиряка поддразнивал: - У нас в Сибири таких нет. Чтобы сибиряк, да боль не терпел - не поверю! Ты коли меня куда хочешь шилом, как свинью, всё равно не хрюкну… - Своим помощникам доктор Быков смеяться не разрешал и то и дело кому-нибудь из нас грозил сухоньким кулачком.
Однажды я не вытерпела и закатилась так, что уронила таз с грязными бинтами на ногу доктору Вере. Разгневанный Николай Африканович сгреб меня за шиворот и вышиб из перевязочной коленом под зад. Не закрывая двери, грозно оглядел своих подчиненных:
- А ну, кто еще хочет вслед за козой?!
Я каталась по траве и хохотала так, что напугала старшину Горского. Он подумал, что со мною припадок, и позвал на помощь Машу Васильеву.
Вечером во время ужина старый доктор спросил меня:
- Что, попало тебе, коза? Не будешь смеяться под руку. Сама виновата.
Я возразила:
- Нет, это вы виноваты. Сами смешите. Работали бы молча, как доктор Журавлев.
- Я буду молчать, "ранетый" кричать, а руки мои дрожать… - зачастил Николай Африканович. - Ничего ты, козило, не понимаешь! Это пси-хо-терапия! Запомнила? Я и коллеге Журавлеву это же рекомендовал, да не получается у него.
Муза и Кира, следуя "папенькиному" методу, тоже применяли психотерапию, но только несколько на свой лад. Они не скупились на уговоры и на ласковые слова, особенно Кира. Она нежно ворковала над раненым:
- Потерпи, мой милый… О, как тебе больно, родной… Сейчас, сейчас, голубок, мы всё сделаем…
Доктор Быков недолго терпел эти сантименты и однажды пронзительным фальцетом положил конец "телячьим нежностям":
- Прекратить кошачество! Это вам не лазарет ее величества! Не бедные русские солдатики, а советские воины! Я вам покажу милосердную сестру! И брата покажу!
Кира сконфузилась до слез, а я молча тряслась от неодолимого смеха и в добровольном порядке вылетела из перевязочной.
Официально я не состояла в штате хирургического взвода, но не пропускала ни одного "папенькиного" дежурства, работая за санитара.
Когда начиналась бомбежка, старый доктор кричал мне:
- Ну-ка, коза, бегом марш под развесистую клюкву!
Мы бежали за ближайшее укрытие и там отсиживались. Доктор долго не мог перевести дух: в груди у него что-то хрипело и клокотало. Я глядела на него с жалостью:
- Что это у вас?
Он только махал рукой:
- Ерунда!
- Зачем же вы на фронт пошли?
- А ты зачем?
- Я здоровая, а вы больны. Сидели бы где-нибудь в тыловом госпитале да и делали бы свои лапоратомии…
- Ишь ты, коза, запомнила! Не мог я сидеть, когда все честные люди на войне. Одни воюют, другие переживают за ближнего. Вот и мы пошли с женой в военкомат. Ее не взяли - старовата, а я, как видишь, проскочил. Послушай-ка, что мне пишет Софья Борисовна. Ага, вот… "Друг мой, береги себя. Не пей сырой воды, не ходи потный - чаще меняй белье…"
Мы с "папенькой" перемигнулись и захохотали. Мы и в бане-то ни разу не были с тех пор, как война началась. Изредка кое-как смывали пыль и грязь в попутных водоемах да споласкивали единственную смену белья.
Я поинтересовалась:
- Вы ленинградец, а окаете, как волжанин. Или вы это нарочно?
Николай Африканович засмеялся:
- Ах ты, выдумщица! Я в Нижнем Новгороде родился. Ох, давненько не бывал в родных местах! Только оканье и осталось, как память об отчем крае…
Когда не было раненых и не нахальничали самолеты, доктор Быков садился на березовый пенек и читал наизусть из "Евгения Онегина" или "Медного всадника":
- Люблю тебя, Петра творенье, Люблю твой строгий, стройный вид, Невы державное теченье, Береговой ее гранит…