- Вы правы, люд это темный, ваше величество, но его можно повести куда хочешь. Разве могу я забыть, как мужики, которые в девятьсот пятом году громили мое имение, потом кланялись мне до земли и говорили, крестясь, мол, не ведали, что творили. Это уж так, ваше величество…
Царица прошла через свою спальню и по антресольной лестнице спустилась в кабинет мужа. Он сидел за столом, сжав голову ладонями, читал какой-то державный документ и не слышал, как появилась жена, - даже чуть отпрянул, увидев ее перед собой. Тяжело поднялся из кресла, улыбаясь и одергивая вздыбившийся на плечах китель:
- Ты возникла как тать, испугала меня…
- Прости, что помешала. Но знаешь, что я надумала? Почему бы тебе не устроить прием рабочих? Ты же однажды принимал даже купцов. Поговорил бы с ними по душам, как ты умеешь. Спросил бы у них - что они, в конце концов, хотят? Почему они все время устраивают беспорядки?
Царь задумался. Вспомнил недавно читанную записку екатеринбургского губернатора о том, как там на металлическом заводе чуть не возник бунт из-за системы штрафов, введенной на заводе администратором-немцем.
- Это мысль, моя милая, - тихо сказал он. - В самом деле, мы все время третируем этих людей, подозреваем их во всех смертных грехах, а они - и тут Гучков прав - снабжают фронт оружием и делают это все лучше. А кто ими повседневно занимается? Разве что полиция… - Тут Николай что-то вспомнил и лирическую сентенцию оборвал и долго молча и хмуро смотрел в пространство. Что он там видел? Не девятьсот ли пятый год? Не московское ли восстание рабочих, когда он не спал три ночи подряд и ему меняли грелки в ногах, чтобы прекратить озноб. Все не было тогда из Москвы вестей, справился ли с бунтом посланный им туда его Семеновский полк? - Я подумаю об этом, дорогая, - рассеянно сказал он. - Спасибо за мысль и за твои тревоги о государстве нашем.
Александра Федоровна, шурша длинным платьем, подошла к нему вплотную и положила руки ему на плечи, вздрогнув от прикосновения к холодным полковничьим погонам.
- Открытие Думы ты решил окончательно? - спросила она, глядя ему в глаза.
- Да. Все, буквально все, и даже Хвостов, советуют это сделать. Думу тоже нельзя только ругать, это вызывает там озлобление. Поэтому я решил сам присутствовать на ее открытии.
Ее руки соскользнули с его плеч.
- Боже… Ты полезешь в этот гадкий муравейник?! - тихо воскликнула она, тревожно глядя в его неуловимые глаза.
- Дорогая моя, это вызовет шок у думских крикунов, заткнет им глотки, они не посмеют…
- А если посмеют? - прервала его царица, ее возбужденные глаза расширились, заблестели.
- Успокойся, дорогая, закрыть Думу так же просто, как и открыть. А если они, не считаясь с моим шагом к примирению, начнут старое, тогда вся Россия будет приветствовать закрытие Думы. Понимаешь? - И без паузы спросил - Какая утренняя температура у Алексея?
- Нормальная, - бегло ответила она. - Ты говоришь, и Хвостов советует?
- И очень убедительно. Им вообще сейчас владеет идея, что государственная власть должна использовать каждый предлог для показа, что она служит обществу, а если мы не будем этого делать, откроется возможность действовать нашим противникам.
- Общество… общество… Я не понимаю, что такое общество, - раздраженно сказала она. - Но выходит, что ты собрался кокетничать с теми, кто нас всячески поносит. Между прочим, Григорий говорит, что Хвостов начал вилять.
- Что это значит - вилять? - спокойно спросил Николай.
- Ну… и нашим и вашим…
- А кто же это - вашим?
- Григорий не уточнял.
- Глупости, дорогая. Хвостов вилять просто не может… - Царь тихо рассмеялся. - Хоть он и Хвостов, а хвоста для виляния у него нет, вся его судьба до назначения министром располагает к вере ему, он наш, дорогая, весь наш со всеми потрохами, и к тому же на плечах у него хорошая голова, я в этом уже убедился… - Николай помолчал задумчиво и сказал - И вот именно ему я и передам твою мысль о приеме депутации рабочих, и я уверен, он сделает это наилучшим образом…
Каминные часы начали хрустально отзванивать одиннадцать часов. Царь по-детски отсчитал звонки.
- Извини меня, дорогая, я еще не успел дочитать документ, а в приемной уже сидит Штюрмер, которого я пригласил на одиннадцать. И это как раз по открытию Думы, надо обсудить его речь… - Николай взял со стола недочитанный им текст речи премьера.
- Ну как он? - спросила царица.
- Штюрмер? Пока могу сказать только, что он робеет перед собственной властью. Но это пройдет…
- Мне нравится, что он такой… импозантный… Царь промолчал…
Когда Александра Федоровна поднялась на антресоль и скрылась там за дверью, он взял со стола колокольчик, позвонил им отрывисто и опустился в кресло. В дверях бесшумно возник дежурный адъютант.
- Пригласите премьер-министра…
Пока Штюрмер неровной походкой шаркал по паркету, приближаясь к столу, царь невольно внутренне улыбнулся, вспомнив слова жены об импозантности премьера, - его смешила и перечерченная золотыми галунами громоздкая фигура Штюрмера, от лица до живота рассеченная черным клином бороды, и его длинные усы, торчащие в стороны, как сабли.
- Здравствуйте, Борис Владимирович, - царь вышагнул из-за стола и протянул руку поспешившему приблизиться премьеру. - Садитесь, пожалуйста.
Штюрмер подождал, пока сел царь, и, опираясь руками на подлокотники, осторожно опустился в кресло и подобрал под себя вечно ноющие от подагры ноги.
Пока он усаживался, царь вдруг вспомнил, как являлся к нему на аудиенцию другой премьер - Столыпин, про которого до сих пор в секретных сводках охранки нет-нет да и читает он высказывания, будто он был единственной надеждой России, как он являлся к нему в подчеркнуто штатском виде, однажды даже в плохо поглаженных брюках, и как независимо, даже нахально держался, вообразив себя вторым царем России…
- Я весь внимание, ваше величество, - тревожно и радостно произнес Штюрмер…
Царь стряхнул неприятное воспоминание и спросил с улыбкой:
- Ну, как, освоились в делах своих?
- Что вы, ваше величество! Этого, я думаю, не будет никогда! Столько дел! Столько дел! Страшно подумать! - восклицатель-но проговорил Штюрмер, не сводя глаз с монарха. - Одна надежда на вашу монаршию поддержку, - добавил он тихо.
- Народная мудрость утверждает, что не боги горшки обжигают, но с божьей помощью вы справитесь, я уверен, - сказал царь серьезно и подвинул к себе текст речи премьера. Лицо у Штюрмера будто спряталось в бороду и смешно выглядывало из нее.
Царь опустил взгляд на бумагу.
- Борис Владимирович, я ознакомился с представленной вами речью на открытии Думы… - Он заглянул в конец речи… - Не слишком ли она велика?
- Можно сократить, - мгновенно ответил премьер.
- И сказалось, я думаю, то, что вы впервые будете на трибуне столь непривычной и мало привлекательной.
- Именно, ваше величество! - воскликнул Штюрмер.
- Нет смысла метать перед ними бисер, - продолжал царь. - Речь должна быть краткой и весьма сдержанной. Вы перед Думой не отчитываетесь, а только благоволите информировать ее. Я бы рекомендовал вам построить речь так…
- Минуточку, ваше величество! - Штюрмер согнулся к стоящему у кресла портфелю, защелкал его замками и вынырнул над столом уже с тетрадкой в руках, приготовясь записывать монаршие повеления. - Я весь внимание, ваше величество…
- Первое, и это лейтмотив всей вашей речи - война до победного конца и рука об руку с нашими союзниками. Второе - все для войны и победы! Абсолютно все! - Царь пристукнул по столу ребром ладони. - Третье: войну мы ведем очень тяжелую, и, как всякая война, она состоит не только из успехов. Но тут вы выразите радость по поводу взятия нашими войскими Эр-зерума.
- Уже взяли, ваше величество? - радостно вырвалось у Штюрмера - ему очень хотелось сообщить Думе что-нибудь приятное и получить взамен расположение.
- Возьмем, - сухо отозвался Николай. - Далее, о вере правительства в великую духовную силу нашего народа, который понимает, что будущее России начнется с его победы над сильным и коварным врагом. Пусть сидящие там господа задумаются над этой мыслью, прежде чем лезть на трибуну со своими прожектами будущего государства нашего… - Царь помолчал, глядя в окно, за которым густо падал снег… - Что же касаемо внутренних дел государства… Тут главное не залезать в дебри. Пройдитесь бегло по таким, скажем, вопросам, как… реформа церкви… земства… Скажите о необходимости введения земских учреждений в некоторых районах Сибири… но опять-таки бегло… Да, обязательно о немецком засилье, из ваших уст это прозвучит весьма пользительно… - Царь подумал и заключил - И я думаю - вполне достаточно. А закончить речь надо оптимистическими фразами о войне и грядущей победе.
Закончив записывать, Штюрмер сказал:
- Я все понял, ваше величество, и речь переделаю. Как всегда, возле вас все проблемы видятся и глубже и яснее. Спасибо, ваше величество.
- У вас ко мне что-нибудь есть? - подчеркнуто устало спросил царь, это был его испытанный прием прекратить аудиенцию.
- О, целый портфель, ваше величество! - воскликнул Штюрмер, еще не усвоивший манер царя. Но увидев, как о" нахмурился, поспешно добавил: - Но я не позволю больше отнимать наше бесценное время и постараюсь все решить сам.
- Вот это мне всегда особо приятно слышать, а то ко мне идут все, кому не лень, с делами, которые обязаны решать сами.
Штюрмер встал, низко поклонился:
- Желаю вам здоровья, ваше величество, на радость и во благо отчизны нашей, а себе я все же оставляю надежду, что, когда мне будет действительно трудно, я получу вашу мудрую помощь.