Шишонок и еще двое автоматчиков кидаются влево, спускаются в овражек. Старшина Кононов с двумя бойцами принял вправо, с остальными я пошел в лоб.
Пулеметчик бьет прицельно, позади нас ранен ездовой и убита лошадь.
- В овраг, в овраг! - надрываюсь я, но остальные ездовые, вместе с санями и лошадьми прикомандированные из какого-то тылового обоза, не слышат меня или не понимают. Они бестолково возятся возле убитой лошади, начинают ее распрягать.
Шишонок с левого фланга обошел стог, поднялся по склону, он готов к броску. Тройка Кононова перебегает справа.
Немцы разгадали наш маневр и занимают круговую оборону. Нам видны их бегающие за снежным наметом, как за бруствером, поясные фигуры, они уже не скрываются. В этот момент над стогом рванула шрапнель, за ней вторая, третья… Свои! Какие-то невидимые отсюда артиллеристы помогают нам. Спасибо, братцы!
Беглецы почти прекратили огонь, но мы не можем их атаковать, у нас нет никакой связи с батарейцами, шрапнель достает и до нас.
- Буянов!!
- Я!
- На коня! Доложи пушкарям - где мы, а то побьют нас.
- Понял!
Через минуту Буянов, стоя в санях, нахлестывает вожжами лошадь, она несется вскачь, вымахивая по снегу огромными прыжками. Буянов взял вправо, вокруг скирды, и оттуда по нему открыли огонь. Обезумевшая лошадь рывками скачет по полю, а Буянов стоит в санях и, раскручивая над головой вожжи, лихо свистит. Вот он скрылся за горушкой…
Вскоре шрапнельные разрывы прекратились, мы бросились к стогу. Почти одновременно с нами подоспели с тыльной стороны батарейцы, гитлеровцев обезоружили. Немецкий отряд оказался не таким уж малочисленным - более восьмидесяти человек. Свыше половины из них были убиты, остальных мы разделили с артиллеристами по-братски. В это время в плен немцев брали еще не часто, и нам к тому же досталась крупная добыча: полковник и целая горсть черных крестов при нем.
16
Полк продолжал наступать. Ночью рота внезапно вышла к вражескому аэродрому и попыталась взять его с ходу. Но плотный настильный огонь хорошо расположенных пулеметов прижал автоматчиков.
Вслед за нами подошли стрелковые батальоны, атака возобновилась. Ни у той, ни у другой стороны не было артиллерии, но немцы засели в бетонных и каменных постройках и методически, одну за другой, отбивали наши атаки. Охрана аэродрома защищалась отчаянно: видимо, в декабрьское бездорожье транспортная авиация играла для немцев заметную роль.
Местность вокруг аэродрома - как бильярдный стол: голову негде спрятать. В роте уже человек двадцать выбыло из строя. Глубокий снег, ветер и крепкий предутренний мороз тоже дают о себе знать. После пятой атаки люди уже не поднимаются.
С рассветом аэродром начал принимать самолеты. Пузатые "юнкерсы" один за другим идут на посадку, разгружают боеприпасы, медикаменты, продукты. Затем принимают на борт носилки с ранеными и улетают. Вслед появляются новые транспорты, потом еще и еще… В бессильной ярости стреляем мы по ним, но автоматы явно не достают, и немцы работают на аэродроме методично и слаженно, словно в глубоком тылу.
Странная сложилась обстановка. Противник настойчиво удерживает нужный ему аэродром, не имея для обороны наземной артиллерии, мы же стремимся хотя бы парализовать его авиацию, не располагая для этого никакими зенитными средствами. Такое неустойчивое равновесие не могло продолжаться долго. И оно действительно вскоре нарушилось.
Позади лежащей роты, с северо-восточной стороны аэродрома, притулился на ветру небольшой, заброшенный поселок. Десяток занесенных снегом домов, не больше. Меж домов торчат метелки кустов да приваленные сугробами редкозубые изгороди. Вот там-то, под изгородью, и пряталась вставшая на лыжи противотанковая пушечка. Неведомо, как ее приволокли туда, и ни мы, ни немцы до поры до времени не замечали орудия.
Негромкий, неприметный выстрел сорокапятки был почти не слышен. Но приземлившийся, еще бегущий по полосе грузный Ю-52 вдруг вспыхнул брызгающим факелом. На аэродроме поднялось что-то несусветное. От пылающего самолета побежал экипаж, а навстречу ему неслись какие-то разрозненные группы людей: может, пожарники, а может, кто из аэродромной команды.
Самолет никого не подпускает к себе. Он выбрасывает фонтаны огня, слизывающие бегающих вокруг людей, красные вспышки бьются над самолетом. Но вот мощный взрыв колыхнул воздух - и на месте самолета почти ничего не осталось. Захваченные этим зрелищем автоматчики совсем перестали стрелять.
Суета на аэродроме продолжается. Немцы бегают туда-сюда, кричат. Откуда-то выныривает гусеничный тягач: немцы пытаются очистить посадочную полосу, они еще, видимо, не подозревают, откуда такая напасть. Мы вновь открываем по ним густой огонь, хотя, как и прежде, безрезультатно.
Уже совсем светло. День, наверное, будет летный. Прозрачно-серые облака поднялись высоко. По-над самым долом пластается острый ветер-свистун, лижет снег, сводит судорогами посиневшие губы, замерзшие руки и ноги, выстуживает бойцов до последней нитки.
У немцев еще не прекратилась нервная суета, когда заныли на подходе еще два транспорта. Самолеты пошли на круг, прося посадки. Тягач дергает трос, пробуя оттащить в сторону скрюченный, подплавленный металл, но вот один самолет вышел на прямую и просел в воздухе; видно, как он приземляется: толчок, другой, третий… Покатился. Коснулся полосы и другой транспорт.
Раздался пушечный хлопок.
Еще выстрел.
И оба самолета загорелись. Даже при свете дня они полыхают грозовыми зарницами и остервенело плюются огнем, даже издали ощущаешь, как пышет от них жаром и смрадом. Перед глазами вырисовывается каждая деталь: из переднего самолета высыпают летчики, в заднем - никакого движения, объятый пламенем, он горит вместе с экипажем. На аэродроме паника.
Решение созревает мгновенно. Несколько десятков окостеневших, скованных холодом автоматчиков вразнобой поднимаются на ноги и, тяжело вскидываясь, беззвучно печатают цепочки следов, нажимают опухшими от холода пальцами на спусковые крючки. Яркий огонь самолетов-костров тянет к себе бойцов. Противник в растерянности молчит, и кажется, цель наша близка. "Огонь! Огонь!" - пытаюсь кричать, но осипшее горло не издает ни единого звука; я машу руками и задыхаюсь. Два-три ближних ко мне автоматчика пускают несколько коротких очередей и замолкают. Еще кто-то начал и осекся. Нам уже недалеко, еще бросок и…
И ударили пулеметы навстречу. Сильно поредевшую роту пригвоздило к земле, атака захлебнулась. Лежать нам теперь и лежать!..
Среди дня послышалось знакомое завывание, мы поняли - приближаются пикирующие "Юнкерсы-87". Самолетов всего четыре, идут они невысоко. В прозрачном морозном воздухе четко вырисовываются их силуэты, на плоскостях и фюзеляжах едко желтеют кресты. Обойдя аэродром и растянувшись в кильватер, пикировщики приближались к орудийной позиции.
Говорят, ко всему можно привыкнуть. Не знаю. Мы просто притерпелись. Мы бывали под артиллерией и пулеметами, под минометами и бомбами. Терпели. А неприятно! Особенно если лежишь вот так, на открытом месте… Но хуже нет - пикировщики… Они как глаза на портрете: в какой угол не забейся - все на тебя смотрят.
Ведущий "юнкерс" истошно взвыл, чуть приподнялся на невидимый небесный трамплин и скользнул с горки. Железный вой потянул из людей жилы. В отблесках фонаря просвечивала черная голова летчика. Слышит ли он свою адскую музыку?
…У заметенной снегом изгороди присела пушечка. За щитом сбился в кучу орудийный расчет, люди - как в столбняке, ловят глазами наплывающий, падающий на них "юнкерс".
Пикировщик падает, падает… Он не стреляет и не бомбит, только воет его сирена. До позиции все ближе… "Ложись!" - хочется крикнуть батарейцам. Но самолет уже навалился черной тенью на пушку, на мгновение завис над землей и свечкой метнулся в небо. За изгородью ахнула бомба.
Расчет разметался по снежному окопчику. Оземь шлепают мерзлые комья. На позицию валится второй "юнкерс", этот рассекает тишину с присвистом. Упругая волна нарастает, давит людей.
Взрыв!
Черная завеса застилает пушку. На нее один за другим пикируют обнаглевшие "юнкерсы", отмеряют круг за кругом и безнаказанно идут на цель. Автоматчики строчат в них, а по автоматчикам бьют пулеметы с аэродрома. На смену отбомбившейся четверке приходит другая, и все начинается сызнова. С воем и свистом прорезают пикировщики облако пыли, под ними ухают взрывы, в черном тумане мигают вспышки, землю встряхивает. "Погибли…" - думаю об артиллеристах.
"Юнкерсы" отбомбились и ушли. Ветер развеял черное облако над орудийной позицией, мы увидели опрокинутую набок пушку. У нее отчего-то вращалось колесо.
Над аэродромом опять загудел пузатый транспортный Ю-52. Он плавно, неторопливо пошел на посадку.
"Погибли наши…" - стучит мое сердце.
Но они не погибли, орудие вдруг кувыркнулось, вспрыгнуло на лыжи. Вон и наводчик.
Выстрел!
Транспорт затормозил и вспыхнул.
На посадку идет еще один.
Выстрел!
И этот вспыхнул, как факел. Черные столбы дыма тянутся вверх, на нас несет хлопья сажи. Аэродром снова прервал работу.
Еще не наступили сумерки, когда я получил новую задачу и в ожидании темноты разместил роту в поселке. Автоматчики накоротке грелись, набивали диски, устраивали раненых.
Только сейчас мы узнали, что командовал сорокапяткой Пашкевич. Он был черный, как и снег вокруг пушки, и странное дело, пушка и сам Пашкевич не пострадали. Этому просто не верилось.