– Nein! Nein! Nicht Schiessen! Bitte! Bitte! Der Enkel! – И трясущимися руками стал тыкать открытым портмоне в лицо сержанту.
Клепиков от неожиданности отпрянул, потом уже оттолкнул руки немца.
– Чего он орет? – засмеялся Кочуров.
– Какать хочет… Вот и орет, – буркнул Клепиков. – Ладно, пошли.
– А с этими что?
– Черт с ними. Стрелять не велено. А по лесу его не доведем до наших. Умрет от страха. Да и толку от него… Невзрачный какой-то старикашка.
– И водителя?
– А от него вообще толку нет. Эй, старый! Бери свой портсигар. И зажигалку с часами. Только вот сигареты реквизирую. И консервы. А в остальном комсомольцы дедушку не обидят. Да вот пистолет, извини…
Машина рванула так, что десантники долго смеялись над стариком. Помчался так, как будто вся Красная Армия за ним гналась.
– Вперед, к Опуево! – скомандовал Клепиков. – Времени мало…
И только Ваня Кочуров все жалел о толковой немецкой зажигалке.
А утром, разведав подступы к деревне, бойцы, довольные собой, разбредались по своим снежным норам. А сержант Клепиков пошел с трофеями к капитану Малееву…
Через полчаса все отделение стояло перед начальником особого отдела роты – капитаном Гриншпуном. Тот слегка улыбался помороженными щеками.
– Ну что, бойцы… Молодцы! Трофеи знатные… Особенно пистолетик. Награду заслужили…
– Да что вы, товарищ капитан… – засмеялись десантники. – Мы ж не ради награды…
– Выбирайте сами свою награду. Либо вас прямо сейчас лично расстреляю, либо после после разговора с комбригом.
Бойцы окаменели.
– Вы же, сволочи, генерала отпустили. Может, самого Брокдорфа! Командующего всем корпусом! Уроды!! Пожалели, значит, фрица? А он бы вас пожалел? – У капитана задергалось нервным тиком красивое лицо. Сзади заскрипел снег. Бойцы не смели оглянуться, опустив головы.
– Расстрелять к чертовой матери этих шляп! – раздался голос Тарасова. Подполковник обошел строй штрафников, зло сжимая витые серебряные погоны немецкого генерала. Остановился перед Клепиковым. И без размаха коротко ударил – кулаком с погонами – сержанта под дых. Тот согнулся пополам, беззвучно хватая, как снулая рыба, распахнутым ртом стылый воздух:
– Товарищ подполковник… – вмешался Мачихин.
– Товарищ комиссар! – взвился Тарасов. Потом помолчал и снова повернулся к бойцам.
– Сдать оружие, продовольствие, ремни. Ждать здесь. Сейчас пришлю автоматчиков…
9
Фон Вальдерзее покачал головой:
– И что… Их…
– Да, герр лейтенант. Их расстреляли. Перед строем. А вы как думали?
– Но… Но это же преступление…
– Особисты и комиссары настояли на расстреле. Вы же знаете, что такое НКВД?
Лейтенант откинулся на стуле:
– К счастью, нет. Только слышал со слов пленных.
– Мне ничего не оставалось делать, как только выполнить приказ комиссара. – Тарасов потер покрасневшие от усталости и боли в голове глаза.
– Кстати, герр лейтенант, мы так и не узнали, что это был за генерал…
Лейтенант довольно усмехнулся:
– Не было никакого генерала. Никто из нашего командования не попадал в плен к вам. Ваши солдаты ввели вас в заблуждение!
Тарасов засмеялся:
– Значит, генеральские погоны они нашли на дороге? Не смешите меня, Юрген!
– Николай Ефимович! – Как все немцы, фон Вальдерзее с трудом произносил русский звук "Ч". У него получалось – "Ефимовитч". – Ваши бойцы остановили тогда на дороге одиночную машину, в которой не было никого, кроме водителя, везшего вещи генерал-полковника фон Трауберга – главного интенданта корпуса. Не более.
– И на следующий день вы предприняли атаку прямо на штаб бригады, просочившись сквозь стык боевых охранений батальонов? – спросил подполковник.
– Конечно! Ведь водитель запомнил место, где его остановили ваши незадачливые разведчики. Кстати, господин подполковник… Почему вы все время улыбаетесь?
– Вспоминаю, какие отборные бойцы нас тогда атаковали…
* * *
– Итак, товарищи политработники, приступим. На повестке дня несколько вопросов. Первый – благодушное отношение бойцов бригады к выполняемым боевым обязанностям. Я думаю, все из вас в курсе, что произошло сегодня ночью? – Комиссар бригады обвел строгим взглядом своих подчиненных. Сидели они в свежепостроенном большом шалаше. В углу трещала маленькая печечка-буржуечка, притащенная одним из отделений разведчиков. Тепла давала мало, зато дыма много. Рядовой даже сделал дощечку, которой махал как можно бесшумнее в сторону выхода. Не ахти как, но у него получалось.
– Александр Ильич, – обратился к комиссару политрук разведроты.
– Не перебивай, – обрезал того Мачихин. – С тобой отдельный разговор. Что в других подразделениях? Такие же баптисты воюют или хуже?
Младший политрук Калиничев, военный комиссар отдельной зенитно-пулеметной бригады, встал, покашливая и поправляя полушубок:
– Товарищ… Кхм… Товарищ военком, ну парни необстрелянные. Они фрица живого еще толком не видели. Добрые они, характер у нас такой, вятский…
– Не добрые! Не добрые, товарищ младший политрук! А добренькие! Над нами вся армия, да что там… Весь фронт смеяться будет! Генерала фрицевского упустили по доброте душевной. Невзрачный он показался бойцам, мать их ети за ногу да в голубое небо…
Мачихин матерился редко. Но метко. Как стрелял. Должность обязывала быть примером во всем.
– А это, товарищи политработники, ваша недоработка, что бойцы недооценивают противника. Нет. Не так. Не противника. Врага. Кто из вас был на фронте?
Несколько человек молча подняли руки.
– Деревни сожженные видели? Когда трубы, как пальцы, торчат? Черные такие, богу в харю тычут. Видели?
Фронтовики кивнули.
Мачихин помолчал, обведя взглядом политруков. Потом достал из кармана смятый листок, расправил его и стал читать:
– Ефрейтор Хеккель из дивизии "Мертвая голова" пишет своей жене: "Скоро ты будешь иметь столько славянских рабов, сколько пожелаешь. Мы станем помещиками, у нас будет земли столько, сколько мы пожелаем". Донесите эти слова до бойцов. Слово в слово донесите. Это приказ. Письмо это добыли разведчики младшего лейтенанта Михаила Бурдэ. В следующей ситуации. Группа товарища Бурдэ возвращалась из разведки. Проходя мимо деревни Малый Заход, они обнаружили, что на окраине села немцы приготовили виселицу. И собираются повесить двух человек. Мужчину и женщину. Бойцы младшего лейтенанта не задумались, как отделение сержанта Клепикова. Они просто открыли огонь. И отбили людей. И положили, согласно их докладу, – двадцать фрицев. И никого не потеряли. Эффект неожиданности, так сказать. В кармане у одного из убитых добыли это письмо, которое я вам процитировал. Товарищи Шишкин и Гриншпун также требовали наказания и этих разведчиков. За раскрытие бригады. И по-своему были правы…
– Да что, Шишкин совсем с ума сошел, что ли? – вскочил всегда несдержанный военком четвертого батальона. – У него совесть есть? Это же наши! Это же советские люди!!
– А ты, товарищ Куклин, не кричи на весь лес. Особый отдел мы переубедили. На то мы и комиссары, чтобы воевать за людей не оружием, а словом, прежде всего. Но и оружием тоже, – Мачихин опять потер глаза. – Так что требую от вас, товарищи политработники, донести эти факты до личного состава. И донести так, чтобы каждый, я подчеркиваю, каждый боец понял – зачем мы тут и с какой целью.
– Александр Ильич, что там с газетами?
– Газеты? Газеты будут вместе с продуктами. Когда наладим снабжение. Не забывайте. Мы в самом начале пути. И забота о продуктах лежит, кстати, и на нас. Помогайте командирам. Вся операция на наших плечах держится. Боец в бой идет по приказу командира и смотрит на комиссара – где он и как он. Спать – позже всех, вставать – раньше всех. Вперед идти – первому, есть – последнему. Все понятно?
– А со штрафниками что? Которые генерала упустили? – снова подал голос Куклин.
– Что, что… Отправили их ямы копать. А что с ними еще прикажете делать?
Неожиданный минометный разрыв едва не уронил стенку шалаша.
– К бою! – закричал чей-то хриплый голос снаружи, и политработники один за другим стали выскакивать на воздух.
А дневальный тихо матерился, прикрывая дощечкой продырявленный осколком бок печечки.