- Это все интересно. И ваша тактика понятна. Но я прошу сделать перерыв.
Наступила пауза. Послышались четкие шаги часового по стылой земле. Лишь теперь она обратила внимание на обстановку, на землянку с застывшим оконцем, с дверью, прикрытой плащ-палаткой, с инеем в щелях меж бревен, с мерцающим светом трофейной плошки.
- Так случилось, что я одинок, - продолжал Дроздов. Он заговорил вдруг обычным голосом, и это удивило ее. - И я еще не стар. Мне показалось… Нет, я уверен в этом: вы бы, Галина Михайловна, могли быть мне боевой подругой. И не только, - добавил он и полез за папиросами.
Он курил и ждал ответа. А она не знала, что сказать.
- А вы знаете, - сказала она самым невинным тоном, чтобы как-то оттянуть ответ, - я чуть не забыла. Для медсанбата машина нужна. Мы так мучаемся без надежного транспорта.
Дроздов ухмыльнулся уголками губ.
- Это непросто, но попробую. Все, что вы захотите, будет исполнено, конечно, насколько позволят условия и обстановка.
"Ну как отказать поделикатнее? - мучилась Галина Михайловна. - Как отказать, чтобы не обидеть его?"
- Можно мне подумать? - попросила Галина Михайловна.
- Да, да. Конечно. Даже нужно.
Всю эту ночь Галина Михайловна не спала, шепталась с Серебровой.
- Да соглашайся. Такой человек. Девчонки от зависти сгорят, - советовала Сереброва.
- Но ведь война.
- Вот именно. Хоть выживешь.
- Но ведь у меня никаких чувств к нему.
- Появятся, - хихикнула Сереброва. - После первой ночи.
Медсанбат получил машину. А дроздовская эмка не появлялась три дня. На четвертый она пришла. Командир медсанбата на этот раз не поторапливал подчиненную, говорил с сочувствием:
- Ждут, Галина Михайловна. Придется поехать. Передайте, что мы благодарим.
Все кончилось неожиданно и плохо. Галина Михайловна робко, но твердо заявила Дроздову, что она слишком его уважает, чтобы обманывать с самого начала. А Дроздов после долгого молчания уже особым металлическим голосом произнес:
- Что ж, тогда прощайте, Галина Михайловна. Я не могу спокойно вас видеть. Не могу. И зачем только вас, красивых, на фронт посылают?!
Он, захватив на ходу полушубок, вышел из землянки. Галину Михайловну провожал ординарец полковника.
А через три дня она получила назначение в отдельный стрелковый батальон, на самую малую для врача должность - врачом батальона на передовую.
Командир медсанбата вздыхал:
- Ну что же вы? Как же вы? И я тоже. - Он махнул рукой и ушел огорченный.
Сереброва плакала, прощаясь:
- Ведь убьют тебя. Убьют. Глупая ты. Глупая…
X
А операции все не было. Сафронов ходил сам не свой от огорчения и ожидания.
- Отдыхать, - посоветовал Лыков-старший собравшимся у его палатки офицерам. - Все свободное время использовать для отдыха.
А Сафронову не отдыхалось. В состоянии томления он отыскал Штукина. Тот как ни в чем не бывало находился в палатке, лежал на носилках и читал книгу. Приходу Сафронова он не удивился, будто ожидал его.
- Вижу, одолевает нетерпение и жажда деятельности, - заключил Штукин, едва взглянув на Сафронова. - Узнаю своего командира взвода по походочке.
- А что делать? - спросил Сафронов.
- Займись чем-нибудь. Я вот, например, хирургию повторяю, в частности операции на селезенке. Желаешь послушать?
Сафронов не выразил желания, встал и вышел из палатки, чтобы не мешать другу.
На третьи сутки, ранним утром, еще до подъема, вдруг началось то, чего он так долго и мучительно ожидал. Еще не проснувшись, Сафронов почувствовал, как под ним задрожала и загудела земля. Он вскинул голову, прислушался: земля действительно гудела и дрожала. Гудение шло из глубины, из самых недр, нарастающее, угрожающее, тревожное.
Сафронов не успел осознать происходящего, услышал голос Любы из-за занавески:
- Ну вот и началось.
И тотчас зашумели санитары.
- Кто пилотку увел? - кричал Галкин.
Сафронов, на ходу надевая ремень, вылетел из палатки. И из других палаток выбегали люди, устремляясь к опушке леса. Вскоре весь медсанбат, все свободные от нарядов собрались здесь.
Но ничего такого не было видно. Денек начинался серенький. Небо слегка поднялось над вершинами сосен и висело серой давящей плитой. А гул стоял такой, что приходилось повышать голос, чтобы слышать друг друга.
Теперь уже Сафронов понял, что это артподготовка, что орудия где-то за их спинами, а снаряды летят над их головами, понял, что начинается наступление и это салют его долгожданному часу. И он не смог сдержать улыбки. Да и все вокруг улыбались.
- Хорош концертик, дядя Валя? - кричал капитан Чернышев и поднимал большой палец над головой.
- Хорош, - согласился Сафронов, чувствуя, как им завладевает всеобщее ликование.
"Я еще никогда такого не слышал, - подумал он. - Это чудо. Это просто великолепно. И когда успели подвезти столько орудий?"
Ему казалось - ничто теперь не устоит перед этой силищей, что там, в стане врага, не осталось камня на камне, что можно бы уже и остановиться, и продвинуться вперед без потерь. Но орудия всё били и били. Удары их сливались в одну оглушительную канонаду. Отдельные залпы были едва различимы, они не успевали умолкнуть, их настигали вторые, третьи… Будто по огромному бубну ударяли огромной кувалдой, и бубен дребезжал, вздрагивал и гудел.
От сознания, что здесь, рядом, за спиной, стоит такая силища, от понимания, что эта артподготовка несомненный показатель предстоящего наступления, от мыслей, что и он наконец хоть в малой мере является участником этого наступления, Сафронову сделалось так радостно, что он с трудом удержался от проявления своих чувств.
Нежданно к ударам орудий примешались новые, упругие, шипящие звуки, словно огромные головешки бросали в холодную воду. И тотчас Сафронов заметил, как серое небо распороли стремительные огненные стрелы.
- "Катюши" дают. "Катюши"! - закричали вокруг.
"А-а! - мысленно заорал Сафронов. - Дождались! Получайте!"
И тут над головами послышалось гудение - отчетливое и резкое. Оно нарастало и приближалось. Буквально над вершинами сосен на бреющем полете появились самолеты с красными звездами на крыльях. Они пролетали так низко, что можно было разглядеть летчиков в шлемах и очках.
- Ура-а! - не выдержала Стома и опять, как когда-то перед танкистами, запрыгала, размахивая пилоткой.
И Сафронов начал махать летчикам, и Чернышев, и другие. Летчики, наверное, не видели этих приветствий, не успевали увидеть. Самолеты летели и летели, волна за волной.
"Катюши" угрожающе шипели, выбрасывая огненные стрелы в сторону врага.
Это длилось долго. Большинство людей разошлись по своим местам. Лишь Сафронов да еще несколько человек продолжали стоять на опушке, захваченные удивительным зрелищем. Сафронов так бы и стоял до конца артподготовки, если бы его не окликнули негромко, но внятно:
- Товарищ Сафронов, кхе-кхе… Я к вам зашел, кхе-кхе, а в палатке вас нет.
Перед ним стоял замполит капитан Доброхотов. Сафронов виновато повел руками.
- Что вы… кхе-кхе… Это правильно. У меня у самого на душе праздник… кхе-кхе. - Замполит привычно покашливал, приглаживая ладонью седую прядь. - Но у нас начинаются будни. Тяжелые будни. Вы как… кхе-кхе… готовы?
- Да вроде бы. Только вот санитара нет. И коллектив еще не сработался.
- Вы в точку… кхе-кхе… насчет коллектива, - поддержал Доброхотов и совсем по-штатски взял Сафронова под руку. - Ну а если что, вы… кхе-кхе, не стесняйтесь, обращайтесь. Мы ведь с вами как-никак почти земляки, кхе-кхе…
Весь этот день медсанбат ожидал раненых. Хирурги - Штукин и Дорда, - в стерильных халатах, с намытыми руками, не выходили из операционной. "Стерильная" сестра сидела у столика с инструментами. Лейтенант Кубышкин по приказанию Сафронова не один раз выбегая на дорогу: "Может, сбились? Может, не туда едут?" В конце концов Сафронов не выдержал, обратился к НШ:
- Машины попутной не будет? Проверить бы. Может, что с указками?
Царапкин тотчас распорядился завести мотоцикл, который успели исправить, а Сафронов поехал к развилкам дорог. Он убедился: указки на месте. Но раненых нет. А они должны, должны быть.
Появился корпусной врач, и все выяснилось: "Раненые поступают в медсанбаты пехотных частей, которые выдвинулись ближе нас. Так и положено. Наш корпус вошел в прорыв. Ожидайте. Готовность номер один".
Вечером загудела машина.
- Кажись, - произнес Галкин, и весь приемно-сортировочный взвод выскочил из палатки.
На открытом "виллисе" привезли сержанта. Несчастный случай.
- Руку свернул. Еще хорошо отделался, - рассказывал тот, кто доставил пострадавшего.
Сержанта провели в палатку, усадили перед самодельным столиком, и, пока он жадно ел, а Люба заполняла положенную для всех "карточку передового района", все разглядывали его с любопытством, точно он был пришельцем с другой планеты.
- Ну как оно, это самое, там? - не выдержал Галкин.
Сержант прожевал, помедлил и ответил достойно:
- Наступаем.
- Стал быть, ясно, - вмешался Лепик. - А далеко ли продвинулись?
- Угу-у, - промычал сержант.
Оформив его поступление, Сафронов лично повел сержанта в хирургическую палатку. Он мог бы, конечно, и сам заняться этим пострадавшим, но никогда еще не вправлял вывиха, да и от хирургов уже приходил санитар, им тоже не терпелось вступить в дело.
Пока Сафронов переговаривался со Штукиным, пострадавшего раздели и капитан Дорда, осмотрев его, велел улечься сержанту лицом вниз.
- Свесьте руку. Потерпите. Возможно, само вправится.