О чем она писала? Да если судить, как судят нынче, ничего особенного. Так, набор модных в то время слов, вроде "доблестно сражайтесь за родину" или "веря в победу империи, я буду крепить оборону в тылу". Ответ я написал в таком же духе. Напишешь что-нибудь неподходящее, заставят прочитать письмо перед строем, да еще изобьют. Поэтому мое письмо изобиловало такими выражениями, как "во имя его императорского величества", "желаю успеха в обороне тыла" и т. д. Иным и не могло быть по тем временам любовное послание. И все же при мысли, что я пишу барышне, рука моя начинала дрожать, и писал я очень некрасиво. Я кончил всего лишь начальную школу, а она была гимназисткой, и мне не хотелось, чтобы она смеялась над моими ошибками. Поэтому письмо пришлось несколько раз переписать, справляясь у товарищей, как пишется тот или иной иероглиф.
Пояс сэннинбари привел меня в неописуемое восхищение. Барышня родилась в год тигра, а это хорошая примета, ведь говорится: пусть тигр за тысячу ри убежит, а все равно назад вернется. На поясе барышня вышила ровно столько стежков, сколько было ей лет, она в письме об этом написала. Ее соученицам, наверно, немало пришлось повозиться с этими амулетами - ведь все они были одногодками. По молодости лет я поступил, пожалуй, опрометчиво, ведь женщины, родившиеся в год тигра, говорят, упрямы. После женитьбы я убедился в этом на собственном опыте.
Не думайте, что, получив пояс-амулет, я стал мечтать о нашем браке. Несмотря на молодость, я даже вообразить не мог, что когда-нибудь вознесусь так высоко. При мысли о том, что восемнадцать стежков из тысячи сделаны рукой барышни, я преисполнился таким благоговением, такой радостью и любовью, что от избытка чувств принимался нежно гладить пояс. Правда, позднее в нем завелись вши, и это доставляло мне много мук, но сжечь его я все же не решался. Бил их по одной, обливал всех скопом кипятком, но терпел. Я хранил этот пояс до самого конца войны, пока его не отнял у меня один австралийский солдат.
После возвращения в Ёкосуку снова началась муштра, и мы, как и прежде, думали только о том, чтобы поскорее вырваться отсюда, хотя знали, что впереди нас ждет фронт. Но когда человек в отчаянии, он не желает заглядывать в будущее. Как только началась война, срок военной службы все время увеличивался, и в результате мое пребывание во флоте растянулось на целых шесть лет. Покинув в 1942 году порт Ёкосука, мы поплыли дальше на юг. Примерно в это же время японская армия высадилась на Новой Гвинее. Мы все время находились на корабле. А жизнь на судне до встречи с противником - сущий рай.
На третий год службы я стал старшиной, тяжелые дни для меня миновали. Перечитывая смятое и изорванное письмо барышни, я все чаще и чаще вспоминал свое житье у хозяина и свое ученье. Ведь на флоте поголовно все, включая и меня самого, ходили в простых носках и ботинках, да и военная подготовка измотала меня до такой степени, что я за три года почти ни разу не вспомнил о таби.
Таби и война... Нет, что ни говорите, а между ними нет ничего общего. Мог ли я нынче вести свое дело, всячески поощряемый моими благодетелями заказчиками, если бы не мир, благодарение ему. Пусть я всего лишь носочник, но от войны меня увольте.
Итак, мы плыли и плыли, никто над нами не измывался, еды хватало. О чем мог думать мужчина в свои двадцать лет, как не о женщинах. Я был влюблен в барышню. Но говоря о ней, я вовсе не имею в виду жену. Хотя именно барышня и стала моей женой. Но тогда она казалась существом, недосягаемым для подмастерья. К тому же я был далеко от нее, на корабле. То была богиня! Вы правы, она была для меня идеалом и ничуть не походила на ту, что зовется моей женой. Вспоминая красоту ножки, увиденной как-то незадолго до ухода в армию, я был уверен, что на этом свете нет ей равной.
Иногда, проснувшись, я брал бумагу и принимался кроить таби. Точного размера у меня не было, но я решил, что ее нога никак не больше восьми мон и трех бу. Свод ступни, конечно, высокий, форма безукоризненная. Можете себе представить, каких мук стоило мне осуществить свой замысел. Да, я успел сшить только один носок, на левую ногу. Но вложил в него всю силу своей любви. И вы знаете, получилось довольно удачно. Вы спросите, откуда я взял материал? Коленкор и подкладку купил на острове Целебес, когда мы сходили на берег в порту Манадо. Коленкор был чистого белого цвета, вот только подкладка отдавала несколько желтизной и не очень мне нравилась. Зато шов между пальцами получился просто великолепный. С застежками дело обстояло хуже. Трудно сказать, сколько времени я потратил, прежде чем мне удалось сделать три штуки из крышки от табачной банки и до блеска начистить их. Но я не торопился, работа доставляла мне огромную радость, я был влюблен. Влюблен безумно.
А знаете, откуда я взял размер восемь мон три бу? Такая нога была у одной знаменитой гейши с Симбаси, потом я вспомнил, что однажды приказчик упомянул об этом в разговоре со мной. Да, если можно так выразиться, идеал таби. В мечтах своих я полагал, что мои таби точь-в-точь придутся барышне. Увы, я жестоко ошибся. Оказалось, что у жены размер девять мон четыре бу. О, как я был разочарован, сделав это открытие уже после женитьбы. Вы совершенно правы, мечта и действительность... Я тоже об этом с горечью думал. Вскоре после того, как я сшил свой таби на левую ногу, начался бой под Мидуэем - самое крупное сражение из всех, в которых мне приходилось участвовать. Ведь к тому времени японская армия уже потеряла четыре авианосца. Я плавал на эсминце, командовал матросами, но одно могу вам сказать: страшно. Самолеты противника как коршуны налетали на нас, заливали пулеметными очередями, пули ложились в море прямо перед нами, поднимая фонтан воды, и спрятаться было негде. Не лучше, скажу вам, чем во время учений в Ёкосуке. Вертелся как сумасшедший, стараясь выполнять приказы, иначе убьют, думал я. Когда нам твердили: "Не научишься, погибнешь!" - мы считали, что это говорится так просто, для острастки, но встретившись потом с противником, я понял: поворачивайся, а то и вправду пропадешь. Ведь матросы все на открытой палубе, а противник на нас сверху целится, успеешь укрыться - значит, пуля тебя миновала. Меня-то миновала, а товарища рядом со мной убила. Не срази его пуля, мне бы наверняка в живых не быть. Он следом за мной бежал и невольно прикрыл меня сзади. Словом, кому как повезет. Отстань я на шаг, он бы спасся, а я стал бы рыб на дне морском кормить. На флоте убитых в море хоронят.
Не думайте, что из этого боя я цел и невредим вышел. Осколки разрывной пули в ладонь попали. Потом в запястье угодило. Кажется, шрам еще сохранился. А на тело просто смотреть страшно. Живот на три суна распороло, даже все кишки вышли наружу, хорошо еще, что их не повредило.
Зашивали. Больно ли было? Не очень. Да и кто в войну говорит о боли. Даже серьезные операции без уколов делали.
У пояса сэннинбари, присланного барышней, пулей оторвало краешек и весь его залило кровью. Я верил, что только он и спас меня, ведь в ту пору я еще был романтиком.
Корабль наш, к счастью, не затонул, но раненых оказалось много. Меня оперировали. Помнится, лежу я в госпитале, а раненые, словно тунцы на рыбном рынке, рядами на койках вытянулись; вот она, думаю, настоящая-то война. Нет, о поражении у меня и тогда мысли не было, только на душе как-то тревожно стало, кто знает, удастся ли выжить и вернуться... На то причина была. Ведь юг, жарища, раны гноятся, червяки в них заводятся, целые полчища мух летают. В то время, правда, медсестры с нами были и лекарств хватало, но умирали один за другим. А если умирать, думал я, так хоть в госпитале, по крайней мере в земле похоронят.
Что ни говорите, на море хуже. Скоро раны мои зажили, и меня сразу отправили на корабль. И как это меня угораздило на флот записаться? Пехота хоть в горах может окопаться, а куда убежишь с корабля, когда кругом вода? Двадцать с лишним лет прошло с тех пор, а и сейчас еще, если приснится, в холодном поту просыпаюсь.
Теперь уже ясно, что с боев под Мидуэем для японской армии началась полоса поражений. Вроде бы вскоре после этого штаб-квартира его императорского величества приняла решение приостановить бои в южной части Тихого океана. Но легко сказать - бросить на полпути начатое, когда мы уже успели добраться до этой южной части. Вот тогда и вошло в моду говорить: "пали смертью храбрых". Когда дивизия американской морской пехоты подошла к Соломоновым островам? Не помните? По-моему, месяца через два после сражения у Мидуэя. Что военная удача нам изменила, об этом догадывались и мы, матросы, но о поражении никто из. нас не думал, так крепко вбили нам в голову тогда, в Ёкосуке, что флот божественной страны непобедим. Но и на победу мы не рассчитывали, так уж воспитывали нашего брата матроса, чтобы он вообще думать не умел. Словом, прожили день - и ладно. В свободное время я вытаскивал свой таби и любовался им, не предаваясь размышлениям.
Начались наступательно-оборонительные бои под Гвадалканалом, трижды за этот год происходили сражения у Соломоновых островов. Мы терпели поражение за поражением и продолжать войну было бессмысленно, но рано или поздно все образуется, подобные мысли... Впрочем, тогда мы еще не заглядывали так далеко. Не знаю, как офицеры, а что до нас, матросов, то мы жили одним днем, в промежутках между боями изнывая от жары.
Случилось это восьмого декабря, как раз в годовщину начала военных действий на Тихом океане. В тот день мы решили почтить молитвой память боевых товарищей, павших смертью храбрых на Новой Гвинее у Басабуа. Вечером, при обходе своего отделения, я услышал, как на одной из коек кто-то сказал:
- Послушай, а не прикрывают ли словами "пасть смертью храбрых" полный разгром?