И рассказы Чехова и его пьесы, в какой-то мере испытавшие влияние Ибсена, именно поэтичны. Ранний Чехов был только реалистом. Но со временем он ввел в свои произведения именно поэтическую тональность. Чтобы увидеть это конкретно, достаточно перечитать подряд две пьесы Чехова, написанные на один сюжет: "Леший" и "Дядя Ваня". Вторая драма есть опоэтизированный вариант первой.
Зачем я это написал? А затем, чтобы сказать: поэту Ахматовой не по дороге с поэтом Чеховым. Она иначе понимала поэзию и потому полемизировала с ним.
С некоторых пор стали появляться пьесы, выводящие на сцену Пушкина. Первая из них принадлежала перу А. П. Глобы.
Ахматова сказала:
- Откуда этот человек знает, о чем Пушкин говорит своей жене, когда они остаются вдвоем?..
Анна Андреевна много читала по-английски, по-немецки, по-французски и даже по-итальянски. Часто делилась с нами впечатлениями о прочитанном. Ее оценки всегда были значительны и принципиальны. Многие модные новации вызывали в ней иронию. Особенно она не любила продолжателей Фрейда в беллетристике. И вообще-то она терпеть не могла великого психоаналитика. Говорила, что он перенес на весь мир частую для венских аристократов расстановку сил: престарелый отец, в свое время женившийся на молодой девушке против ее воли, и для самой этой дамы, и для ее ребенка представляется врагом и соперником. А в нормальной семье так не бывает.
С этим я не соглашался, и мы немного спорили. Немного- ибо и Анна Андреевна и я взяли за правило не переубеждать друг друга. Если оказывалось, что мы стоим на разных точках зрения, мы переходили к другой теме. Правда, Ахматова всегда подтрунивала над моей приверженностью к Фрейду,
До самой смерти Анна Андреевна была предана своему "Цеху поэтов". Она, например, любила Михаила Зенкевича - соратника по акмеизму.
Театр она не любила.
Например, никогда не была в Художественном. Но у нас дома был альбом, посвященный очередному юбилею МХАТа. Ахматова полистала его, посмотрела фотоиллюстрации и сказала свой приговор, так сказать, заочно:
- Ну, так… Теперь я вам скажу: все, что относится к современности, они умеют делать хорошо, а исторические пьесы у них не удаются. Особенно плох у них должен быть Шекспир.
На мой взгляд, это удивительно верно!
Анна Андреевна всегда проявляла интерес к архитектуре.
Однажды она заметила, что Лев Толстой был равнодушен к красоте зданий. Он знал только одно: старое или новое здание - то, в котором живут персонажи его произведений.
В 1937 году мы шли с ней по Фонтанке, я провожал ее домой, в Шереметевский дворец. Она спросила меня:
- На вас действует ленинградский пейзаж?
Я ответил восторженно.
Ахматова вздохнула и промолвила:
- А я уже привыкла, к сожалению…
Анну Андреевну сильно сердили бессмысленные колоннады и портики, возводившиеся у нас в сороковых годах. Но подлинную старину она любила.
Каждый год в Москве непременно ездила поглядеть на церковь Вознесения в Коломенском.
Она умела ценить современную архитектуру.
Замечательный дом, построенный по проекту Ле Корбюзье в Москве на улице Кирова, ей очень нравился.
Мне запомнился афоризм, который как-то произнесла Анна Андреевна:
- Архитектура в каждой эпохе бывает своя, и ничего переделать в этом нельзя: если уж выдалась плохая архитектура, так она и будет плохой до самой смены эпох.
Ее суждений о людях, событиях, о нравах - жизненных и литературных - были бескомпромиссны.
Иной раз Анна Андреевна произносила свое суждение: - Это против добрых нравов литературы. И переубедить ее, уговорить, что дело обстоит не так, было невозможно.
Конечно, всегда права была Ахматова, а не ее не слишком щепетильные оппоненты.
До войны, живя в Фонтанном доме, Анна Андреевна много возилась с соседскими мальчиками Вовой и Валей Смирновыми (Вале посвящено ее замечательное стихотворение "Постучись кулачком - я открою…").
Мать этих детей, простая женщина, наивно похвалялась перед другими соседями:
- Нянька у меня - мировая!
(Это мне поведала сама Анна Андреевна.)
В 1940 году в Доме творчества в Голицыне я познакомился с Мариной Ивановной Цветаевой. Она жила там, ибо не имела пристанища в Москве: незадолго до этого Марина Ивановна вернулась из эмиграции, и дела ее были не устроены.
Узнав от меня, что Анна Андреевна поселилась у нас на Ордынке, Цветаева пожелала навестить Ахматову, с которой она никогда не встречалась. Я спросил разрешения Анны Андреевны. Та согласилась.
И вот в один из дней Марина Ивановна позвонила нам по телефону. Анна Андреевна попросила ее приехать. Но она так сбивчиво поясняла, куда надо прибыть, что Цветаева спросила:
- А нет ли подле вас непоэта, чтобы он мне растолковал, как к вам надо добираться?
Этим "непоэтом" был я. Мне удалось внятно изложить адрес, Марина Ивановна вскоре появилась в нашем доме. Я открыл дверь, принял участие в первых фразах. А затем удалился, не желая оказаться нескромным.
Я и в тот момент понимал, что лишаю историю русской литературы многого, отказавшись присутствовать при такой встрече. Думаю, меня поймут…
Анна Андреевна необыкновенно высоко ценила даровй* мне Д. Д. Шостаковича. Мне известно, что на одной из своих книг, подаренных ему, она начертала: "Дмитрию Дмитриевичу Шостаковичу, в чью эпоху я живу на земле".
И вот однажды ей надо было поговорить с Шостаковичем по какому-то делу, в котором он мог помочь, ибо был депутатом Верховного Совета.
Словом, Анна Андреевна попросила его приехать к нам. И утром перед приездом Дмитрия Дмитриевича она заметила:
- Все это хорошо, но я не знаю, о чем надо говорить с Шостаковичем?..
Как выяснилось уже на следующий день после визита, Дмитрий Дмитриевич (не зная, разумеется, о словах Анны Андреевны) своим домашним, собираясь на Ордынку, сказал:
- О чем же я буду говорить с Ахматовой?
А говорили они превосходно… Я как сейчас вижу Шостаковича, сидящего за круглым обеденным столом в вежливой позе… Сам-то я скоро покинул комнату, чтобы не быть лишним…
Летом 1954 года я завел небольшую тетрадку, куда стал заносить заметки об Анне Андреевне, ее слова и наши разговоры с ней. К сожалению, меня, что называется, ненадолго хватило, и я вскоре забросил свой дневничок…
Вот некоторые из тогдашних моих записей.
8. VII.54. Сегодня днем Анна Андреевна рассказала, что, когда вышел сборник ее стихов "Подорожник", эта книжечка попала в руки некоей поэтессы Изабеллы Гриневской (по определению А. А. - сверстница Щепкиной-Куперник, все ясно). Гриневская пришла от "Подорожника" в такую ярость, что топтала книгу ногами и кричала:
- Такие стихи могла написать только прачка!..
О Блоке говорит подчеркнуто уважительно, но не любит его (как соперника акмеистов, в частности Гумилева). В жизни встречалась с ним мало и отчужденно. Очень сердится, когда разные пошляки ей приписывают роман с Блоком…
Но очень обижается на А. Н. Толстого за то, что он попытался вывести поэта в образе Бессонова ("Хождение по мукам"). Считает это сведением счетов и непохожим пасквилем. Говорит: вот Достоевский сделал же убедительную карикатуру на Тургенева в "Бесах". А этот не сумел.
Вообще считает, что начало "Хождения по мукам" недостоверно. Толстой описывает Москву и сестер Крандиевских (москвичек), на одной из которых он и женился (Нат. Васильевна Толстая-Крандиевская), а делает вид, что это - в Петербурге. А сам и люди и все другое. Доказывает подробно и убедительно эту концепцию.
А способность у Ахматовой проникать в глубь литературных произведений такова:
Маргарита Алигер лет 6 тому назад пришла к нам и прочитала Анне Андреевне новую свою поэму о любви к покойному мужу (композитор Валентин Макаров, убит на войне). Читка шла с глазу на глаз.
Анна Андреевна сказала так: в этой поэме тот недостаток, что посвящена она и толкуете вы об убитом муже, а думаете о другом человеке и любите сейчас этого другого.
Алигер была поражена и признала, что это - правда.
Очень деликатна. Готова хвалить еду, платье, внешность, - словом, что угодно, лишь бы не обидеть кого-нибудь.
Но в оценке стихов беспощадно искренна. Тут никогда не лукавит и, преодолевая свою деликатность, говорит прямо:
- Мне не нравится.
- Рифма - крылья при собственных стихах и груз при переводе. Она заставляет часто выбрасывать из подлинника и добавлять что-то от себя. И получается ерш из меня и переводимого автора.
Очень уважительно отзывается о Федоре Сологубе. Рассказывала, что он устраивал вечера в пользу революционных партий. На этих вечерах бывали банкиры и другие богачи, платили сотни рублей за билеты. Сама Анна Андреевна читала на подобном вечере.
Со смехом рассказала: Александр Леонидович Слонимский - старший брат писателя - уверял, что на вечере у Сологуба все были голые. Дескать, сам это видел. Переубедить его было невозможно, пока кто-то не догадался спросить:
- А вы, Александр Леонидович, тоже были голый?
Отказывался отчаянно, и тут выяснилось, что и не бывал он никогда у Сологуба.
- Как возникает стихотворение? Строчка - зерно. Она приходит в готовом ритме. Она^ - из середины стиха чаще, чем первая строка…
- Сколько раз давала себе слово заметить, как долго пишется стихотворение… И ни разу не смогла это сделать.
- Знакомые удивлялись, как я жила в коммунальной квартире (дом Шереметевых), -с одной стороны радио, с другой - шумная семья. А я ничего не замечала. Я, как Евгений в "Медном всаднике", который был "полон внутренней тревоги" и потому ничего не видел и не слышал.