- Батарр-ррэя! Арынтыр адын: труба! Арынтыр два: тюрма! Адын блындаж красный глина, тры ржавий мина агон! Шиндер-мындер-лапопындер!
Восторг зрителей и минометчиков сделался неописуем. Все, кто глазел, - артиллеристы, водители, танкисты, повозочные, ремонтники, - весь застоявшийся люд кинулся бегом подносить мины!
То ли развеселая сумасшедшая стрельба помогла, то ли его и так спихнули, но все сдвинулось, пошло и поехало. И с другим настроением - минометчики озорством еще как подняли его! Всем миром стреляли!.. В общем порыве батарею 120 несло по отличному шоссе.
- Автобан? - спросил парня из пополнения, недавно освобожденного из плена. Не терпелось увидеть немецкое дорожное чудо.
- Что вы, товарищ лейтенант! Автобан - это ого! А это, товарищ лейтенант, шоссе. - Человек, три года проведший в плену, с особым вкусом произносил "товарищ лейтенант".
Объявил батарее:
- До Берлина сто двадцать-сто сорок километров. Через неделю точка!
He поверили. Знатоку топографии стало смешно:
- До Шпрее от Нейсе за три дня прошли тридцать километров. - Развернул карту. - Танки шли сзади. Теперь идем за ними. Умножьте на два. Двадцать километров в день, вот вам и неделя!
Очень хотелось поверить, но и самому не верилось. Как это: воевали, воевали, и через неделю - всё?
На следующий день, когда полк "с ветерком" катил по шоссе, появились сдающиеся немцы. Небольшая кучка стояла с белым флагом, крича: "Остерайх! Остерайх!"
На ходу объяснил своим, что это австрийцы - подневольные люди, первые европейские жертвы нацистов во время "аншлюса". Мелькнули еще солдаты в серо-зеленой форме, но - немцы. Пытались пересечь дорогу и исчезли. Немного спустя колонну обстреляли. Батарея дала несколько залпов, и немцы разбежались.
Наши танки развалили здешнюю оборону, и остатки ее, сбиваясь в шальные группы, старались уйти на запад.
Вскоре полк остановился. Маковский выбрал ОП под холмом, сам залез наверх. За холмом перестрелка: долбили не то крупнокалиберные пулеметы,
не то малокалиберные зенитки. Вслушивался с удовольствием - давно не слыхал. Минометчики занервничали - к такому не привыкли, но поскольку Маковский на стрельбу не реагировал, батарея успокоилась, а комбат позвал лейтенантов к себе.
Небывалое зрелище. В километре от холма, в низине, немецкий бронетранспортер пытался выбраться из леса, а наши его не пускали. Немец бил из крупнокалиберного пулемета, а по нему гвоздила малокалиберная зенитка-пятизарядка... Все происходило в чаще. Трассеры летели во все стороны - наискось и вперекрест. Бились о стволы, рикошетили. Бронетранспортер маневрировал, но зенитка была на машине (видимо, "додж 3/4") и не отставала.
Чем у них кончилось - неизвестно. Батарее дали "отбой".
В сумерках встретилась колонна. Оттуда окликнули:
- Ребята, вы какой фронт?
- Первый Украинский! - удивились минометчики. - А что?
- Мы - Третий Белорусский, своих ищем. Немного заблудились.
- Откуда ж вы тут взялись?!
Оказалось, их перебросили из Пруссии. Они - 28-я армия. Понял: "Все, что можно, стягивают к Берлину". Заночевали в городке Дребкау. Из-под ставен оцепеневших домов взывали к милости победителей белые полотнища простыней.
Минометчики обнаружили соотечественников! Старики - семейная пара, немцы, уехавшие из Санкт-Петербурга перед Первой мировой. Потрясены мощью русской армии. По их словам, убегавшие немцы - кучка мальчишек и стариков. А следом хлынул поток русских - танки и другие войска. Геббельс им столько врал про русских. Почему остались? Некуда да и незачем бежать - они свои жизни прожили...
Утром вспомнил старинный термин "самокатчики" - пехота на велосипедах. Полк не спеша катил на велосипедах и трясся верхом по "своему" 96-му шоссе в сторону Берлина. На указателе: 110 километров.
Солнечно и тихо, но война никуда не делась - "почуял" ее. На привале пресек попытки минометчиков расслабиться посреди асфальта.
Офицерскими усилиями полковую колонну затолкали под деревья.
И - послышался натужный гул.
Невысоко пролетело диковинное сооружение - самолет на самолете. Ничего такого никто раньше не видал. Не поняли, в чем угроза, но решили, что угадали, спрятавшись. Дня через два из штаба прислали на папиросной бумаге информацию. Самолетная сцепка - бомба страшной силы. Нижний начинен взрывчаткой, верхний везет его к нужной цели - полковая колонна очень бы подошла! Такими "бомбами" разбиты переправы на 1-м Белорусском фронте.
Повезло нам.
Вот и увидели автобан. Объяснять не надо - он! Две широченные встречные полосы, между ними газон. Вместо асфальта плитка. Манящее пространство - восторг велосипедистов! Да ненадолго. Разворотом поднялись на мост, и осталась имперская дорога за горизонтом.
Понял, зачем то и дело сворачиваем - полк прикрывает левый фланг дивизии. Но от кого? Погромыхивает-то справа. Чем дальше - отчетливей. Батарея на эту канонаду внимания не обращала: на то и война, чтоб где-нибудь долбили. На шоссе шли свои схватки - велосипедные. Кто кого протаранит. Минометчики распоясались, решив, что не воюют, а путешествуют. На очередном щите - "до Берлина еще 50".
Оказалось - ждут. Счастье - нарвались на неумех. Пальбы много, но все вокруг полка.
Батарея соскучилась по делу. Маковский командовал прямо с ОП - минометы били из-под деревьев "по зрячему". Поле боя перед глазами - покато километра полтора вплоть до деревушки Гросс-Цишт. Не хотел бы, да запомнилось: убитые, раненые и пленные - пацаны и пенсионеры. Когда перед наступлением приказ пришел: "Мужчин от 16 до 60 считать военнопленными", не верилось, что это по делу, а все правильно. Фольксштурм - беспомощное советское ополчение. На немецкий лад.
Под вечер остановив батарею на асфальте, Маковский послал меня с отделением управления вперед:
- Как там его? Барут, да? Погляди, чего там. - Комбат не надеялся на ушедшую вперед пехоту и рисковать батарей не хотел.
Успели в город засветло. В сумерках вышли на набережную. То ли речушка, то ли канал в гранитных откосах. На берегах впритык двух-трехэтажные дома с крутыми крышами. Горбатый мостик - хотели по нему на ту сторону, да на кой черт! Вповалку грудой убитые. Темно и непонятно: наши или его? Батарейки в фонариках, как назло, сдохли... На ощупь не поняли: чьи тут?
Вокруг - ни звука. Один велосипед с динамкой. Стали крутить колесо, наводить фару. Не успела разгореться, кто-то крикнул:
- Ходу!
На том берегу щелкнула ракетница, взвился "фонарь", ударил "эмга" - опоздал. За углом огляделись: дом в три этажа. Решили занять второй этаж.
- Наверху фриц не даст жить.
Двери заперты. Отработано: перед дверью втроем. Средний виснет на крайних и - ногой в замок! Квартира пуста. Проверили светомаскировку и зажгли в коридоре свет. Стены в книгах. Наталенко вытянул одну - картинок нет и на немецком.
- Эту почитай! - Сержант Онопченко кинул корешу свою, да так удачно, что прямо в голову.
Наталенко в ответ! Остальные подхватили:
- Читать так читать!
Полетели переплеты и золотые обрезы - успевай нырнуть и ответить! Крик. Гогот... Остановились, почувствовав: на них глядят. В дверях улыбается пожилой (парням все, кому под сорок, - старик) генерал. Что за генерал? До сих пор на переднем крае выше подполковника не встречал. Генерал исчез, а в дверях, весь в мыле, связной:
- Бегом на батарею!
Еле выбрались из Барута. Как уцелели? Разрыв за разрывом - плотно накрывал, сволочь! На карачках, но ушли.
Все пошло кувырком. До Берлина 40 километров, а что толку? Кругом фрицы! Полк и батарея выбивают их из какого-нибудь дорфа, а они почему-то в тылу. Откуда сзади-то?! Могут и справа вылезти и слева... Огонь бешеный - по ОП иногда от миномета к миномету чуть ли не ползком… Минометчикам пришлось вспомнить, как из карабинов стреляют.
Подобрал чей-то "дегтярь". Несколько раз ручник помог, но как-то ночью заклинило, пулемет разрядил и принес в подвал к коптилке - разобраться. "дегтярь" встал на ящике дулом телефонисту в лоб. Отец-охотник с детства вколотил: "Не смей даже пальцем в человека целиться!" Машинально передвинул пулемет. Открыл патронник - ударил выстрел! Сержант Варанов от неожиданности вместе с аппаратом улетел в угол. Как же так?! Ведь разрядил…
Назавтра или через день, а может, всего лишь к вечеру - в этой каше время сдвинулось - ошалевшая батарея, приткнув минометы под стеной, забилась вместе с майором Семченко от артобстрела в подвал. Начарт углядел на стенке телефон. Аппарат мертв, но майор "оживил" и поговорил с Геббельсом. Рифмованная нецензурщина расшевелила измученных людей.
- Немедленно прекратить огонь! - приказал Семченко, и немцы перестали стрелять.
- То-то! - Майор прошелся гоголем перед ожившей батареей. - Шиндыр-мындыр-лапопындыр!
Полк, уйдя с шоссе, шел на Берлин просеками. На одной из них остановились - пропустить танки. Пехота улеглась в кюветы, а батарею Маковский увел в лес:
- Мало ли что.
"Тридцатьчетверки" выглядели странно. Башни окутаны панцирными кроватными сетками.
- Экраны от фаустпатронов, - объяснили. - Самодельщина, а что делать? Гореть-то не хочется.
Заряд фаустпатрона прожигал любую броню, но, натыкаясь даже на примитивный экран, разряжался на нем и гас без вреда для танка.
Следом за нашими танками - никто не понял, как это случилось, - прошел немецкий бронетранспортер и передавил спящих в кювете стрелков, а заодно и собачьи санитарные упряжки - малозаметные на поле боя собаки были обучены находить потерявших сознание. Лихой черноморский грек, комсорг батальона, бегом нагнал немцев и сжег из фаустпатрона. Ни один не ушел.