Офицерский блиндаж добротен, глубок, узок - на двоих. По стенкам - постели, между ними над печуркой столик. Смершевец на тетрадной страничке вывел две первые строчки: "Вопрос" и "Ответ". До самого низа - "В" и "О". Я терпеливо ждал, зная, как обрушу гэпэушное священнодействие.
- Вы признаете факт драки? - спросил смершевец.
- Мне уже вынесли партвзыскание. Извини.
В армии за один и тот же проступок двух взысканий не полагалось.
- Что ж ты сразу не сказал! - расстроился лейтенант.
Я все понял. Когда кляузник добрался до Смерша, тамошние серьезные люди, не зная, как безопаснее от него отцепиться, послали на бессмысленное дознание самого младшего. Вреда от него не будет - на переднем крае офицеры себе сесть на шею не позволят. Стало жалко практиканта: ведь нервничал, они своих шпионов в тылу ловят, а тут на передний край впервые в жизни пошел. Надо ведь, чтоб и ушел хорошо, и я вытянул из-за спины чайник с самогоном.
Первую зиму на переднем крае провел в помещениях - в бригаде и штабе полка. Февраль - по селам, а в марте - весна. Зиму ждал с опаской, но, хоть блиндаж не хата, жить можно, а если протопить, то и жарко.
Темнело рано, вечера длинные. При полном затишье времени хватало на послеобеденную дремоту и на письма - перечитывать, писать ответные. Маленькая карточка Ляли, как в песне, - в кармане гимнастерки. Воевали вместе.
Первое письмо от Ляли пришло еще на отдыхе. Ее отца перевели на Дальний Восток, новый адрес узнал от Жанны, Лялиной московской подруги.
В приступе лейтенантской изысканности обратился к Ляле на "Вы" и получил: "Дорогой мой! Ты что, с ума сошел, что ли?" Письма шли по месяцу. От Комсомольска-на-Амуре до Польши, а позже - до Германии. К тому же, туда и обратно, через военную цензуру.
Жили от письма до письма. Главными были мои два письма: от июля 44-го - нашелся! и, помеченное 9 мая, - жив!
"Темная ночь, только пули свистят по степи..." Ничего не свистело, но остальное как раз по настроению. Глядя в темноту, на мерцающие "фонари", тихонько пел про дорогую подругу свою и веру в нее, хранящую от пули...
Часть четвертая
Глава 16
Заканчивался декабрь 1944 года. Ощущение близких перемен стало общим. Зря, что ли, Сталин ноябрьский приказ подытожил готовностью сокрушить Германию? Каждый понимал: немец просто так в логово не пустит... Об этом лучше не думать, и минометчики развлекались чем ни попадя.
Мы с Алексеевым устроили скачки - повеселили батарею. Чтоб было вровень, нам заседлали лошадей из одной запряжки. Неожиданная промашка: лошади привыкли тянуть рядом и скакать наперегонки не способны. Финиш - ноздря в ноздрю, и взводы пошли стенка на стенку, доказывая криком, чей лейтенант выиграл!
Сержант Чаплыгин добыл полмешка муки - напечь лепешек. От помощников не было отбоя. Пекли всю ночь, не пробуя, чтоб не смолотить раньше времени. Наготовили два ведра.
Наутро сержант доложил:
- Товарищ лейтенант, есть нельзя, но летают - будь здоров!
Мука - подболточная, в печеном виде несъедобная. А летали лепешки на загляденье. Как не увлечься: кто дальше!
Офицерам выдали презервативы. Видимо, в преддверии наступления начальство озаботилось боеспособностью комсостава после встреч с освобождаемым населением.
Старшина привез к Новому году елочку, и Алексеева осенило.
В канун праздника взводные закрылись в "ленинском" блиндаже готовить сюрприз. Батарея, зная непредсказуемость командиров, навалившись, ждала. Когда народ пустили, восторг был неописуем! Елочка украшена надутыми до необходимой кондиции презервативами, которые обрамлены клочками меха, надранными из зимних жилетов.
На гогот и крик скатились с горки истребители танков. "Иптаповцы" (от ИПТАП - истребительный противотанковый артполк), не терявшиеся перед немецкими танками, оцепенели при виде минометного искусства:
- Живут же люди!
Начарт (начальник артиллерии полка) предупредил Маковского:
- На Новый год не расслабляться!
Выполняя приказ, батарея встретила праздник не столько пьяно, сколько весело. Расчеты, подменяя друг друга, перебывали у елочки, где Алексеев распоряжался застольем. Немудрящим, но обильным. Старшина кое-что выцыганил у дружков-снабженцев. Выпивка была своя, но в меру. Носов играл на гармошке, батарея пела все, что знала. От "Как родная меня мать провожала" до "Ой, на гори, там жинци жнуть".
В полночь по телефону через коммутатор передали бой часов на Спасской, и батарея отсалютовала залпом по немецкой обороне.
Немцы ответили по берлинскому времени, через два часа.
45-й наступил, а ничего нового. День-два, и душа заныла. Оно и случилось: сержант Наталенко в недоумении занес почтовую открытку: "Какая-то не такая". Силуэты Ленина-Сталина, лозунг: "Смерть немецким захватчикам". На обратной стороне гимн, но... Оставшись один, мгновенно запомнив текст, сунул открытку в печку.
Союзом насильным республик голодных
Сковали Советы Великую Русь.
Да рушится, ставший тюрьмою народов,
Единый концлагерь Советский Союз!
И далее, с небольшими доворотами, немецкая агитка. Наталенко об открытке забыл. Я "тоже".
12 января началось! К этому дню батарея передвинулась. Хлопот выше головы, и всё бегом. Начарт майор Семченко подгонял, глаз не спуская. В полку он был недавно и разительно отличался от предшественника, майора Кравченко. Тот в бою "страдал дуростью" - рисуясь под пулями, размахивал пистолетом. Семченко знал дело не хуже. Постоянно в легком подпитии, он - комедийный дар усиливал обаяние - загадочно приговаривая: "Шиндыр-мындыр-лапопындыр", бодрил публику еще и матерными прибаутками. Ему всегда были рады. Он был не способен грозить пистолетом. Бывший боксер-средневес любил честную драку.
На НП у Маковского Семченко сразу оценил Халаима и забрал в адъютанты. Они ездили парой. Впереди придремывающий в седле Семченко, на второй лошади задумчивый Толя с портфелем и ППШ.
395-я дивизия в наступлении осталась во втором эшелоне. Но ее артиллерия и тяжелые минометы участвовали в общей артподготовке. Место батареи 120 определили топографы по геодезической сетке. На цели - предполагаемые районы выдвижения немецких резервов - ее навели по карте. Такое впервые - очень интересно, но непривычно и тревожно. Дальность стрельбы почти предельная - около пяти километров.
Артподготовка началась в пять утра визгом и скрежетом "катюш". При полной тьме повалил густой снег. Полтора часа стрельбы вслепую. В таблице огня (один экземпляр у Маковского, другой на ОП) все расписано штабом минометной группы: номера участков немецкой обороны, характеристики целей и задачи стрельбы ("подавление", "рассеивание" и т. п.). Определен расход мин. Мы на ОП понимали, что режим огня в бою может меняться. Причем внезапно. Поэтому принимающий телефонист сидел у меня в ногах - все скомандованное с НП Маковским я тут же дублировал сержантам, не сверяясь с таблицей. Команды с НП главнее.
Пришлось перекрикивать рев артиллерии. За полтора часа голос почти сорвал.
Батарею 120 похвалили. Был рад, что все прошло удачно.
Очень устал.
Дивизия двинулась в Германию во втором эшелоне. Три недели минометчики видели только следы боев. На первый ночной привал возле города Кельце батарея остановилась по соседству с чьими-то кострами. Оказалось, самоходчики, окопное прозвище: "Прощай, Родина!" (самоходка-76 - легкая, весьма уязвимая артиллерийская установка, с тонкой броней и открытая сверху). Немцы их расколотили. У огня грелась кучка уцелевших бойцов. По виду - мальчишки. Выяснилось: 26-го и 27-го годов рождения. Их капитан - не старше.
- Я не капитан, - сказал парнишка. - Комбатов бушлат, мое все сгорело.
После встречи с самоходчиками наивное предположение - после недавней мощнейшей артподготовки немцы поймут: нет у них никаких шансов, а до Германии рукой подать, и пора кончать войну, - оказалось глупостью. Фрицы сами на тот свет лезли и других тащили.
Сидеть в седлах холодно. Мерзли ноги в стальных стременах, шинель прикрывала колени, и мы с Алексеевым спешились. Верхом остались ездовые в минометных запряжках. Желающих покататься на лошади не было. Это летом нет-нет да спросит кто-нибудь:
- Товарищ лейтенант, вас не подменить?
Теперь сообразил, почему кавалерийская шинель не только с разрезом сзади от пояса, но и намного длинней пехотной. Разрез не дает шинели сбиться комом, а длинные полы укутывают ноги.
На очередной ночевке среди заледенелых бревен и досок огонь разожгли с трудом. Следили всю ночь. Наутро Алексеев сложил тлеющие угли в корзинку:
- Кто понесет, чтоб с костром не мучаться?
Охотников не было:
- Не переживайте, товарищ лейтенант, мигом разведем!
Мы с Алексеевым несли корзинку вдвоем, взявши за ручки. Мороз отпустил. Встали на ночевку - сырость, слякоть и морось. У лейтенантов разгорелось, у подчиненных никак. Сунулись за огоньком к офицерам.
- Отставить! - одернул Алексеев.
- Товарищ лейтенант, - заныли минометчики. - Околеем же, не просушившись...
- Не переживайте, - утешил я. - Околеете, не бросим. Зароем.
Поизмывавшись над подчиненными, объясняя, что быть ленивыми дураками плохо, мы смилостивились.
Наступил исторический момент: колонна 714-го стрелкового полка пересекла границу Германии. Глядеть не на что. Слева ледяной откос, справа мертвые дома.
- Чаплыгин! - крикнул я. - Чего ждешь?!
Сержант кинулся в первый же дом и пропал.
Догнал злой и - пустой. По кладовкам, какую бутыль ни пробовал - керосин! Напился на всю жизнь.
Слева, потихоньку обгоняя, семенил "славянин", отставший от своих.