Всего за 169 руб. Купить полную версию
Оказалось, что "свои" действительно есть, около сотни пехотинцев. И окапывались они с вечера в восточной части, по ту сторону оврага, который, перепахивая деревню из конца в конец, уходил далеко в степь. Быстро переодевшись в одеяние лесничего, чтобы кто-нибудь из бдительных пехотинцев не пальнул раньше, чем разберется, Гайдук приказал старику тоже сесть на передок водовозки.
- А меня-то зачем с собой везешь? - испуганно спросил крестьянин.
- Для убедительности. Ты ведь все-таки местный, в случае чего - пойдешь через овраг, чтобы предупредить командира, что я - свой.
- Разведчик, стало быть, или как?! Из окруженцев, может?
- Те, кто много знал и долго расспрашивал, давно в Сибири отдыхают, - проворчал майор.
Старик вскинул брови, ожесточенно поскреб неряшливую бороду и признал:
- Теперь вижу, что свой; из этих, чай, из партейных энкавэдистов…
- Хочешь убедить, что не рад этому?
- Был тут у нас один такой, из пришлых, из тех, что сначала коллективизацию проводили, а затем "врагов народа" по селам выискивали, - погрустнел селянин. - Безземельный, безграмотный, наглый… А самое страшное, что безголовый. Наган под нос кому ни попадя тыкал и все кричал: "Я вас научу, как в "коммунизьму" верить!"
- Судя по твоему настроению, старик, так и не научил.
- Не успел, - покачал головой хозяин, взбираясь на передок водовозки. - В овраге за селом нашли его, с вилами в животе. Уж больно лют был. Кто отважился порешить его, - так и не определили, зато село благодарно вздохнуло.
- Считаешь, что при германцах будет легче, нежели при коммунистах? - спросил Гайдук, во всю стегая кнутом уставших лошадей. Неприязни к этому рослому, костлявому старику он не ощущал, однако понимал: с таким же "благодарным вздохом" тот и ему в спину способен всадить вилы.
Старик свернул самокрутку; даже не намереваясь угостить Гайдука, закурил, и только тогда рассудительно ответил:
- Германцы - они кто? Они - чужие, враги. Убивать да грабить пришли. А чужого ненавидеть всегда проще, нежели своего. Даже если этот "свой" тоже убивать да грабить горазд.
Когда подошли к оврагу, старик прокричал высунувшемуся из своего окопчика пулеметчику, чтобы тот не вздумал стрелять, потому что одна важная птица хочет поговорить с командиром.
- Неужто германцы парламентера в гражданском решили подослать? - осклабился красноармеец.
- Да нет, вроде бы из наших, из особистов, - ответил старик. Затем он немножко помялся, и, недобро взглянув на майора, добавил: - Хотя проверить все-таки надо бы.
- Что ты мелешь, старый упырь? - незло оскорбился Гайдук, уже успевший взобраться на одного из коней, предварительно связав его повод подвернувшейся под руку веревкой с поводом свободной лошадки. - Как только в селе такого терпят?
- А мы ноныча все бдительными стали, - невозмутимо пожал плечами сельчанин и, слегка прихрамывая, побрел назад, в свою часть села.
18
Лощинин появился значительно раньше, чем она ожидала. Он приехал на велосипеде, который скрипел, взвизгивал и тарахтел так, что слышно было за версту.
- Извини, Степная Воительница, за этот "лимузин"; позаимствовал у хозяина дома, где квартирую, - сообщил он, встретив прохаживавшуюся девушку метрах в двадцати от дома.
- Не опасались, что весь поселок на ноги поднимете своим грохотом?
- Опасался, что не дождешься меня.
- Могла и не дождаться.
- Это было бы ужасно. Кто знает, когда и как мы встретились бы потом. И вообще сумели бы когда-нибудь встретиться или нет.
- Вы говорите так, словно мы уже на свидании…
- Разве нет?
Евдокимка открыла калитку, морщась от визга колес, затолкала за нее велосипед лейтенанта и только потом строго предупредила Сергея:
- Никакое у нас не свидание, так что оставьте свои мужские фантазии вместе с велосипедом.
Такого отпора лейтенант не ожидал, немного замялся, однако тут же попытался успокоить девушку:
- Да ни о каком таком свидании я и не думал.
- Что, совсем-совсем не думали?
Лейтенант помнил о язвительности Степной Воительницы и даже уловил в ее вопросе некий подвох, однако не придумал ничего лучшего, чем заверить:
- Просто очень хотелось увидеть тебя…
Они пошли в сторону окраины поселка. Стоило миновать еще три усадьбы, и можно было оказаться на выжженной степной равнине, словно огромным рубцеватым шрамом расчлененной извилистой долиной.
- Но ведь мы уже виделись сегодня, - напомнила Евдокимка. - Причем дважды.
Она хотела добавить еще что-то, но в это время лейтенант сказал то, что могло служить последним аргументом:
- Завтра нас перебрасывают к Ингулу, на фронт.
Это прозвучало так неожиданно, что Евдокимка внезапно остановилась, причем лицо ее оказалось буквально в двадцати сантиметрах от лица офицера. Она вдруг поймала себя на том, что, ожидая Сергея, думала о чем угодно, только не о приближающемся фронте, не о том, что через два-три дня улицы их поселка уже будут патрулировать немцы.
Крайняя хата-полуземлянка стояла пустой и почти разрушенной. Евдокимка знала, что еще весной усадьбу эту оприходовали влюбленные пары. Вот и сейчас какой-то кавалерист в кубанке спешно уводил от чужих глаз свою женщину в глубину сада, за кустарники. Чтобы не мешать им, лейтенант попытался пройти дальше, однако девушка заупрямилась:
- Дальше - степь. Мы туда не пойдем.
- Если не хочешь, то, конечно… - остановился лейтенант под кроной ветвистого клена.
- И потом, мы ведь договорились, что это у нас не свидание. Напрасно вы пошли со мной. Нужно было пригласить какую-нибудь взрослую, опытную женщину, - проговорила Евдокимка, посматривая сквозь густую листву на угасающую луну.
Словно бы подтверждая мудрость ее запоздалого совета, из-за руин донесся взволнованный женский голос: "Да подожди! Ну, куда ты торопишься?.."
Лейтенант заключил в свои ладони обе кисти девушки и нервно сжал их.
- Наверное, ты права, Степная Воительница: так и следовало бы поступить. Однако никогда не простил бы себе, если бы упустил возможность встретиться с тобой. - Не выпуская ее ладони, он провел своими пальцами по девичьей щеке, коснулся уголков губ, нежно погладил подбородок. - Не бойся. Ничего, кроме нежности, - упредил ее упрек, отметив про себя, что Евдокимка вздрогнула и отшатнулась. - И задержу я тебя недолго. Я счастлив уже от того, что ты - рядом.
- Неужто… очень понравилась? - неожиданно спросила Евдокимка.
- Было бы странно, если бы не понравилась.
- Почему же "странно"? - не поняла Степная Воительница.
До сих пор, особенно в школьные годы, она слишком много времени проводила в компании мальчишек, и, может быть, поэтому они относились к ней, как к равному себе. Даже те, которым Евдокимка симпатизировала, рано или поздно увлекались другими девушками, словно считая зазорным влюбиться в нее - "свою в доску". Однако всего этого сказать лейтенанту девушка не могла - и прозвучало бы неправдоподобно, да и гордость не позволяла. Получалось, что только для того и плачется в жилетку, чтобы разжалобить: "Полюбите меня, всеми отверженную и несчастную!"
- Не знаю, как сложится моя фронтовая судьба, но… Словом, - сбился он с мысли, - как тебе все это объяснить?
- Как говорят в таких случаях у нас на лекциях: "А теперь перескажите все это своими словами".
- Еще вчера я чувствовал себя несчастным из-за того, что мне, с детства мечтавшему о море и с таким трудом поступившему в военно-морское училище, по существу, так и не пришлось послужить на кораблях. И даже воевать придется не на море, а сухопутным пехотинцем. Человека, считайте, лишили главной цели его жизни…
- Недавно у Льва Толстого я прочла: "Проявление чувства любви невозможно у людей, не понимающих смысла своей жизни".
- Что, так и сказал?
- Так, - решительно подтвердила Евдокимка. - Вы же, как я понимаю, со смыслом своей жизни давно разобрались.
- А знаешь, как я определил, что ты, ну, словом, что ты для меня не такая, как все остальные?
- То есть что ты влюбился? - все еще не способна была отказаться Евдокимка от своего мальчишеского озорства.
- Точно, - с благодарностью подтвердил Сергей. - Когда понял, что тем последним словом, которое сорвется с моих губ перед гибелью, - будет твое имя. Это очень важно, чтобы у идущего на смерть существовало в душе такое имя.
Евдокимка растроганно помолчала, вздохнула и проговорила то, что просто не могла не сказать:
- Я тоже всегда буду помнить, что есть такой боец, чьи уста произносят мое имя. Причем необязательно перед гибелью.
- Постараюсь, чтобы не перед гибелью, - едва слышно, взволнованно пообещал моряк. - И, если удастся выжить, непременно встретимся под этим же кленом.
Когда лейтенант несмело, едва прикасаясь губами, поцеловал ее в щеку, Евдокимке вдруг совершенно некстати вспомнился его "выстрел милосердия" там, у сбитого вражеского самолета. Этот поцелуй морского пехотинца, идущего завтра в бой, тоже почему-то показался ей своеобразным "выстрелом милосердия".