Всего за 164 руб. Купить полную версию
Лита почему-то вспомнила себя маленькой. Она помнила себя с очень раннего возраста. Например, как стояла в детской кроватке с прутьями. Она очень хорошо помнила свои чувства в тот момент – ей было очень тоскливо. По-взрослому тоскливо. Все было то же самое – хоть в год, хоть в семнадцать. Еще она помнила себя в больнице. Сколько ей тогда было? Три, четыре? Она лежала без мамы. Там были и большие девочки, взрослые и далекие, а Лита сама должна была выливать свой горшок. Однажды она пролила все это на себя, и нянечка на нее орала, а Лита беззвучно плакала посреди коридора – она была уверена, что произошло что-то смертельно страшное.
И эта тоска ведь так никуда и не делась. Она как будто ходила за Литой всю жизнь, прячась, и ждала удобного случая – а случаи наступали очень часто. В пионерском лагере. В новой школе. Просто в жизни. Вдруг эта сволочь выходила из тени и говорила – а я тут. И Лита тогда могла только замереть, как замороженное дерево. Больше ничего. А в последнее время эта гадина ее все время ждала у кровати по утрам. Лите было страшно просыпаться. Потому что тоска стояла около кровати и набрасывалась на Литу, как только она открывала глаза. И еще сильней набрасывалась, если Лита ночевала не дома и просыпалась где-то в чужой квартире. Когда накануне казалось – вот оно, что-то неуловимое, ради чего стоит жить, а потом приходило утро, и оказывалось, что "все прокурено и серо, подтверждая старый тезис, что сегодня тот же день, что был вчера". Короче, жить не стоит ни ради чего.
Лита поняла, что ужасно устала за этот последний год. Она прожила один год, как проживают целую жизнь. Зачем? Ей казалось, что можно было поймать что-то неуловимое. А оно не ловилось. Столько сил было потрачено… Все силы на всю жизнь. И они закончились. Лите иногда казалось, что ей лет сорок, она уже все понимает и знает. И только музыка – это то, ради чего стоило еще жить. Но и тут все как-то очень сложно.
Лита снова открыла Евангелие наугад: "Так и Давид называет блаженным человека, которому Бог вменяет праведность независимо от дел: блаженны…"
Блаженство, блаженство… Все хотят блаженства на самом деле. Поэтому все время влюбляются, ищут кого-то, спят с кем попало. Ищут блаженства…
Лита снова стала смотреть в окно. Ей казалось, что за словами текста скрывается гораздо больше, чем написано. От этого было как-то беспокойно. На самом деле она знала, что такое блаженство. Внутри у нее был домик. И там, совсем глубоко, было очень хорошо. Оттуда, из этого домика, она и жила. Самое лучшее было оттуда. Музыка чаще всего была оттуда. Когда она забиралась туда, ей было не страшно думать. Она редко туда попадала. Но иногда удавалось.
А от брошюрки о Туринской плащанице тоже было как-то беспокойно. Там вроде все конкретно и понятно написано. Научно обоснованная тайна. Но с этим еще нужно как-то разобраться.
***
– Девушка, вы тут поселились?
Лита вздрогнула.
Лесник стоял напротив. В куртке, с сумкой на плече – явно уже собирался уходить.
– А что?
– Ну просто уже поздно.
– Все пары закончились?
Елы-палы, получается, что она опять навязывается. Вроде как сидит тут ждет его.
– Ну да. Скоро тут все закроется вообще-то.
– Ну и хорошо. Тут хороший подоконник.
– Но за ночь он вам надоест. Пойдемте отсюда.
Он сунул руку в карман, чтобы что-то из него достать, и вдруг с удивленным видом вынул вязаную перчатку, которая начала распускаться – длинная нитка тянулась и тянулась. Лита рассмеялась.
– Да, – сказал он, – как в мультике про варежку.
– Это где девочка хотела собаку, а вместо собаки у нее была варежка?
– Да. Ты смотрела?
– Еще бы… Жуткий мультик. Я все детство от него рыдала. Когда она клала варежку на блюдечко и гладила ее, я начинала рыдать и до конца мультика не могла остановиться.
Он как-то странно на нее посмотрел.
– Я тоже все детство хотела собаку, – продолжала Лита. – Девочке, кстати, собаку купили. А мне нет… Ладно, не смотри на меня так, сейчас я точно не буду рыдать. Вот, – она помахала книжкой, – читаю Евангелие.
– Ну и как?
– Не знаю… А ты все читал и все понимаешь?
– Все читал, понимаю не все.
– Но ты же в Бога скорее веришь, чем нет?
– Наверное. Просто, мне кажется, невозможно выдумать Бога, который умер. Значит, это должно было быть на самом деле.
– Да? Интересно. А друг твой здесь с тобой учился?
– Да. В детстве у меня было дерево одно в лесу, которое я считал богом. И ходил ему молиться.
– Ну, это какое-то язычество…
– Не знаю. Я это дерево считал как бы таким местом, где Бог – настоящий. Бред, конечно.
– Не, почему? Очень интересно.
– Мне просто казалось, что в школе, или дома, или на улице – это такая обязательная жизнь, ну, от нее никуда не денешься. Но в лесу жизнь настоящая. Поэтому Бог там.
– А этот твой друг, с чего он в монастырь ушел?
– Захотел. Говорит, что настоящая жизнь там.
– И он не жалеет?
– Не знаю. Пока не вернулся… Мы просто вместе поступали, так получилось, что познакомились при поступлении. Он тогда только собирался креститься. Я крестился с ним, за компанию. Потом он пошел вперед семимильными шагами. А я никуда не пошел… Но он мне книжки всякие давал читать. Правда, я всегда в чем-нибудь сомневался. Хотя на меня подействовала одна фраза… Что Христос – дерево, а человек – ветка. Если ветку прививать к дереву, на дереве нужно делать надрез. Из-за этого дерево все изранено.
Лита молчала. От окна дуло.
– А душа? – наконец спросила она.
– Что душа?
– Душа есть?
– Есть, – уверенно ответил он.
– В душу поверить проще?
– Наверное.
– А я вот поняла, – вдруг сказала Лита, – что душа существует, этим летом. В психушке. У нас там лежала одна девочка. Такая, совсем... Полная идиотка, как сказала бы моя классная. Она как бы идиотка, и не разговаривает, и ничего как будто не понимает. Ума у нее как бы нет. Но с ней можно общаться. С чем-то в ней можно общаться. Значит, что-то в ней есть, кроме ума? Я тогда подумала, что это и есть душа…
На самом деле Лита вообще про дурдом никому не рассказывала. То есть рассказывала, но не это.
– А эта Катя, – Литу понесло, – понимала очень много. Например, я помню, к ней приехала мама, хорошая такая мама. И вот они сидят, мама с Катей, в коридоре, и мама у врача, наверное, что-то спросила, и эта завотделением стоит перед ними и орет на весь этаж: "Ваша дочь никогда не будет нормальной, поймите вы, это родовая травма!" Надо было видеть лицо этой Кати. Все она понимала.
– И долго ты там лежала?
– Три месяца. Там на самом деле интересно было. Кое-что было интересно. Нет, там в принципе ничего страшного, не надо на меня так смотреть… Ну, аминазина сначала ударную дозу несколько дней колют, размазывают тебя по стенке. Потом начинают лечить. То есть к аминазину добавляют еще кучу таблеток.
Еще была одна девочка – она два года там лежала, безвылазно. Ее интернат положил и забыл. Никто не навещал ее за два года ни разу. А она всегда была всем довольна… Хотя с мозгами у нее, конечно, тоже… Она, наверное, и сейчас там лежит.
Он вдруг спросил:
– Сколько тебе лет?
– Семнадцать. Вообще я старше всех в классе. Может, поэтому мне так неинтересно со всеми в школе? Я просто в школу пошла в восемь лет. Сначала пошла в семь, и заболела очень сильно в первом классе. Болела полгода. Ну, и снова пошла в первый класс. Такая фигня… Я, кстати, совсем не общаюсь с одноклассниками. Они про меня ничего не знают. Я недавно встретила двух мальчиков из класса на Арбате, они меня не узнали… Смешно… Ладно, пойдем, я тебя заболтала.
Лита замолчала. Он тоже молчал. Никто никуда не двигался.
– Мне кажется, – вдруг сказал он и посмотрел куда-то мимо Литы в окно, – что если бы Бога не было, человек просто умер бы от одиночества.
– Что?
Как раз сегодня, таскаясь под дождем по улицам, она думала почти про то же самое.
– Это ты в лесу своем придумал?
– Наверное.
– Пойдем, а то нас правда тут закроют.
Лита слезла с подоконника и быстро пошла к лестнице. Нужно было как-то остановить этот разговор. Иначе еще чуть-чуть – и придется пускать Лесника в свой домик.
***
Всю дорогу до метро она курила нон-стоп, прикуривая одну сигарету от другой, и несла какую-то чушь про школу. Он молча слушал.
– Ты домой? Или снова маме позвонить? – спросил он, когда они дошли до метро.
– Нет. Я не домой.
– И куда же?
– К Кремпу, в химчистку.
– Кто есть Кремп?
– Мой друг. Он работает ночным сторожем в химчистке. Когда он дежурит, я у него ночую.
Можно было, наверное, этого не говорить. Но Лита решила скорее уже снять эти розовые очки.
– А, – сказал Лесник. – Это человек, с которым вы играли на Арбате?
– Да.
– Такой человек с отсутствующим взглядом?
Это было очень точное замечание.
Лита посмотрела на него – и ей показалось, что в лице у него появилось какое-то презрение. Или она подумала, что он должен сейчас начать ее презирать.
– Да. Потому что он жрет таблетки. Пачками. И скоро, кажется, совсем превратится в растение.
– А ты?
– Что я? Превращусь в растение?
– Нет, тоже жрешь таблетки?
А вот презрения в свой адрес Лита простить не могла.
Она отошла на шаг и, глядя ему в лицо, жестко сказала:
– Да, и я жру… Знаешь, если бы твоя тетя узнала, что я была у вас дома, она бы тебе сказала… Знаешь, все виды дерьма, какие есть, я вообще-то попробовала. И кое-что мне даже нравится. Вот…