- Почему же? Остроградский освобожден, вернулся, а реабилитация не нужна, чтобы встретиться со Снегиревым в нашей редакции.
- На его месте я бы не поехал.
- О, вы меня не поняли! Они не должны знать, что увидят друг друга. Вы против?
- Нет, но... В этом есть что-то неприятное.
- Вы думаете?
- Что-то предательское. Впрочем, дело ваше.
13
Три ночи Остроградский провел у тети Лизы, дворничихи, служившей в том доме на Петровке, где он жил до ареста. Это было небезопасно, хотя из прежних жильцов почти никого не осталось. Но у тети Лизы был общий ход с лифтершей, и незнакомый; человек легко мог обратить на себя ее внимание.
Остроградский был осужден без конфискации имущества, при аресте забрали только шкатулку с письмами и несколько книг. Теперь тетя Лиза отдала ему старую байковую пижаму, патефон и медаль имени Семенова-Тян-Шанского, которую он получил еще до войны. Пижаму и патефон Остроградский тут же ей подарил, а красивую медаль положил в портфель. В портфеле он носил бритвенный прибор, полотенце с мылом, два блокнота с перенумерованными лагерной администрацией страницами и письма Ирины.
Он много успел за эти дни. Он подал заявление о пересмотре дела, и заявление приняли. В 1954 году приговор выглядел неправдоподобным: в числе прочих преступлений Остроградского обвинили в том, что он назвал роман, получивший Сталинскую премию, "дамским рукоделием".
Он побывал у старых знакомых. Одни, как Крупенин, боялись его, другие искусно скрывали страх и даже храбрились, но неуверенно, нервно. Валька Лапотников, которого он знал со студенческих лет, сказал ему: "Ты, брат, на меня не рассчитывай, я теперь сволочь!" - и предложил денег. Остроградский засмеялся и взял.
Но были другие, встретившие его с непритворной радостью - Кульчицкий, Лепестков, Баева, которых он оставил аспирантами и даже студентами.
Миша Лепестков из неуклюжего юноши превратился в неуклюжего мужчину, не переставшего стремительно двигаться плечом вперед, цепляя землю ногами. Его спокойствие поразило Остроградского.
"Вот куда пошло, - подумал он, слушая ровную речь Лепесткова и глядя на его лицо с подернутыми дымкой глазами. - Эти своего добьются, пожалуй!"
От тети Лизы Остроградский переехал к нему на Ордынку. Впервые после ареста ему удалось наговориться вволю о том, что больше всего волновало его, - о науке, о положении в науке.
Положение было совсем другое, чем в 1948 году, хотя укоренившаяся привычка оглядываться, говорить шепотом, не доверять друг другу" инерция страха еще продолжалась.
- Но, как известно, согласно закону инерции, тело сохраняет состояние движения, пока приложенные силы не заставят его изменить это состоящие, - сказал Лепестков.
- А силы приложены?
- По-моему, да.
Он упомянул о казни Берии.
- Вы знали?
- Еще бы! В лагерях все знают.
Но Лепестков рассказал о Берии с такими подробностями, о которых в лагерях не знали.
Они заговорили о факультетских делах, и Остроградский даже хлопнул в ладоши, узнав, что декан П. исключен из партии и уже давно - не декан. Генетика - не то что разрешена, а как бы самопроизвольно возникла.
- А с неделю тому назад был разговор и о вас.
- Где? По какому поводу?
- В этой комнате. Со мной. Газета "Научная жизнь" собирается напечатать статью о мошенничестве в науке.
- Спасибо, - смеясь, сказал Остроградский. - К моим грехам только этого не хватало.
Лепестков посмотрел на его тонкое, темное лицо.
- Вы мало изменились, Анатолий Осипович. Другие торопятся, нервничают. А вы...
- И я тороплюсь. Так что же с газетой?
Лепестков рассказал.
- Ого, и Снегирева вспомнили? ^
- О нем-то, главным образом, и шел разговор.
- Любопытно, - сказал Остроградский. - Не напечатают.
- Я тоже думаю.
- Из-за меня, вот что жалко. Вы не должны были упоминать обо мне.
- Вот еще!
- Разумеется. Я еще не реабилитирован, а Снегирев тут, в сущности, ни при чем.
- Здравствуйте! - смеясь, сказал Лепестков.
- Впрочем, может быть, и при чем, но ведь это, в сущности, мелочь.
- Нет, не мелочь.
Они поужинали. Лепестков достал из шкафчика коньяк, Остроградский отказался, сославшись на сердцебиение. Лепестков выпил и прислушался: тихими вечерами в его комнате был слышен бой часов кремлевской башни. Пробило десять.
- Миша, а как вы попали в ВНИРО?
- Попросился - и взяли. Там спокойнее. Люди дела. Никто не лезет. Кроме того, там Проваторов.
- Хороший человек?
- Да.
- А как вообще?
- Как после тяжелого сна. Медленно приходят в себя. Но уже много молодежи.
- Так Лучинин - академик?
- Да. Знаете, как у нас! Но снегиревская компания держится прочно.
Они помолчали. Лепестков вспомнил, как он впервые, студентом второго курса, пришел к Остроградскому и не застал его дома. Ирина Павловна встретила его. Какие-то художники забежали, и начался длинный спор о живописи, в котором Лепестков ничего не понял. Остроградского все не было, но Ирина Павловна ничуть не беспокоилась, хотя давно прошло время, которое он назначил Лепесткову. Наконец он пришел, опоздав на полтора часа: заболтался с каким-то рыболовом, который понравился ему тем, что удил рыбу спиннингом с Москворецкого моста. Все было полно естественности и простоты - сама Ирина Павловна, разговоры об искусстве, толстые ломти сыра с хлебом за ужином, маленькая, серьезная дочка, тихо, наставительно поучавшая кукол...
- Анатолий Осипович, я хочу вас спросить. Перед вами прошли сотни людей в лагерях и тюрьмах. Встречались ли среди них настоящие, убежденные контрреволюционеры?
Остроградский засмеялся.
- Вы думаете, они мне в этом признались бы? Впрочем, в Бутырках я сидел с одним мальчиком, который считал себя контрреволюционером. У него расстреляли отца, героя гражданской войны, и он пытался организовать подпольную группу. Любопытно, что ему дали только десять лет. В сравнении с мнимыми преступлениями - это была ерунда. Подумаешь, подпольная группа!
- Он погиб?
- Не знаю.
Они устроились на ночь. Миша достал раскладушку. Остроградский не отказался от дивана, который был коротковат для него и стал впору, когда он сбросил валик.
- Значит, главное сейчас прописка?
- Нет, главное - реабилитация.
- А в Серпухове можно прописаться?
- Для этого надо найти комнату. Кроме того: жить в Серпухове, а работать в Москве?
- Пока да.
- А деньги? Одиннадцать пятьдесят туда да одиннадцать пятьдесят обратно.
- Деньги найдутся. Завтра поедем вместе в Институт информации и возьмем несколько книг. Напишите рефераты. Там не спрашивают, кто и откуда. Да хоть бы и спросили! Вам дадут!
- Спасибо, Миша.
- А жить вам надо у Кошкина.
- Ивана Александровича? - радостно спросил Остроградский.
- Да.
- Ну, как он?
- Отлично. Вы никогда не были у него на даче?
- Был, конечно, но давно, еще до войны. Но ведь от Лазаревки до Москвы, по-моему, километров тридцать?
- Да.
- Маловато.
- То есть?
- Ближе, чем сто, не пропишут. Зона.
Они помолчали.
- Лабораторию бы... - сказал Остроградский и рассмеялся. Самая мысль о том, что он в своем положении вспомнил о лаборатории, показалась ему забавной.
- Через год.
- Ну да?
- Помяните мое слово. Которое сегодня число?
- Второе декабря.
- Запомним. Доброй ночи.
Остроградский закрыл глаза. На кремлевской башне пробило одиннадцать, потом двенадцать. Он ходил по камере стиснув зубы и мотал головой. Голодовка. Пятый день. Зубы стучали. Он ходил и мотал головой.
"А ну, не думать об этом!" - велел он себе.
И перестал думать.
- И ну спать!
И уснул.
14
Остроградский прописался в глухом селе под Загорском. Условившись высылать хозяйке пятьдесят рублей в месяц, он вернулся в Москву. Прописка стоила порядочно денег, но теперь он зарабатывал. Он свободно читал на четырех языках, а за рефераты в Институте информации платили недурно.
Жить все-таки было негде, скитаться по друзьям надоело, и он согласился поехать с Лепестковым на кошкинскую дачу.
Иван Александрович Кошкин был человеком неукротимым, и не он, а его боялись. Неизвестно, сколько ему было лет - он ненавидел юбилеи. Должно быть, семьдесят пять, а то и восемьдесят. Но он был еще крепок - среднего роста, прямой, с желто-седым коком, с глубоко запрятанными, странными глазками, как бы состоящими из одного зрачка.
Он встретил Остроградского и Лепесткова у ворот и провел их в пустую дачу - обокраденную, как он объяснил, еще в годы войны. В сторожке у ворот жила бабка Гриппа, о которой Кошкин сказал кратко: "Жулик". За триста рублей в месяц бабка Гриппа топила две печки - огромную кафельную в столовой и печь-плиту на кухне.
- Таким образом, температура, необходимая для существа, обладающего сложно организованным мозгом и членораздельной речью, налицо, - сказал Кошкин. - Но как быть с едой? Ближайшая столовая в железнодорожном поселке. Три километра. Хорошая, кстати.
- Что ж, буду ходить. Можно брать на дом?
- Не знаю.
- Я поговорю с директором, - сказал Лепестков, - и привезу вам судки.
- Спасибо.
- Сюда бы еще одно существо, обладающее сложно организованным мозгом, - сказал Кошкин. - Женского пола.
Остроградский засмеялся.
- Да. И даже не с таким уж и сложным.