Всего за 250 руб. Купить полную версию
VIII. Восполняй перебои вдохновения, переписывая начисто то, что уже сделано. Это пробудит интуицию.
IX. Nulla dies sine linea – но недели можно.
X. Произведение, над которым ты не сидел с вечера до утра, нельзя считать совершенным.
XI. Не пиши концовку в привычной рабочей обстановке. Там ты не сможешь на это решиться.
XII. Порядок сочинения: мысль – стиль – письмо (Schrift). Смысл чистовой рукописи в том, что при ее составлении внимание больше сосредоточено на каллиграфии. Мысль убивает вдохновение, стиль сковывает мысль, письмо дает стилю расчет.
XIII. Произведение – это посмертная маска замысла.
Тринадцать тезисов против снобов
(Сноб в частной конторе художественной критики. Слева детский рисунок, справа фетиш. Сноб: "Тут даже сам Пикассо отдыхает".)
I. Художник создает произведение. – Примитивное существо выражает себя в документах.
II. Произведение искусства – документ лишь отчасти. – Ни один документ как таковой не есть произведение искусства.
III. Произведение искусства – это дело мастера. – Документ – это дело учителя.
IV. По произведению искусства художники обучаются профессии. – Публику воспитывают, предъявляя ей документы.
V. Произведения искусства своей окончательной формой далеко отстоят друг от друга. – В отношении материала все документы отсылают друг к другу.
VI. Содержание и форма сливаются в произведении искусства: содержательность. – В документах преобладает материал.
VII. Содержательность – это испытанное. – Материал – это приснившееся.
VIII. В произведении искусства материал – балласт, отбрасываемый созерцанием . – Чем глубже погружаешься в документ, тем плотнее – материал.
IX. У произведения искусства закон формы в центре. – В документе формы рассеяны.
X. Произведение искусства синтетично: электроцентраль. – Плодовитость документа хочет – анализа.
XI. При повторном разглядывании произведение искусства возвышается. – Документ покоряет только неожиданностью.
XII. Мужское начало произведений искусства – в нападении. – Защита документа – его невинность.
XIII. Художник завоевывает содержания. – Примитивный человек окапывается за материалами.
Техника критика в тринадцати тезисах
I. Критик – это стратег в литературной борьбе.
II. Кто не может принять чью-либо сторону, тот должен молчать.
III. Критик не имеет ничего общего с толкователем искусства минувших эпох.
IV. Критик должен говорить на языке артистов. Ведь понятия cénacle суть лозунги. И только в лозунгах раздается боевой клич.
V. "Объективность" всегда нужно приносить в жертву партийному духу, если того стоит дело, ради которого сражаются.
VI. Критика – дело морали. Если Гёте недооценивал Гёльдерлина и Клейста, а также Бетховена и Жан-Поля, это касается не того, как он понимал искусство, а его моральности.
VII. Высшая инстанция для критика – его коллеги. А не публика и тем более не потомки.
VIII. Потомки или забывают, или прославляют. Только критик вершит суд перед лицом автора.
IX. Полемическая критика – это уничтожение книги с помощью нескольких фраз из нее. Чем меньше ее изучаешь, тем лучше. Только тот, кто способен уничтожать, может критиковать.
X. Настоящая полемика принимается за книгу с такой же нежностью, с какой каннибал – за младенца.
XI. Восхищение искусством критику чуждо. Произведение искусства в его руках – это холодное оружие в борьбе умов.
XII. Искусство критика in nuce : чеканить заголовки, не выдавая идей. Заголовки ущербной критики разбазаривают мысль, отдавая дань моде.
XIII. Публика всегда должна знать, что она неправа, но всегда чувствовать, что критик – ее представитель.
Nr. 13
"Treize – j'eus un plaisir cruel de m'arrêter sur ce nombre".
Marcel Proust
"Le reploiement vierge du livre, encore, prête à un sacrifice dont saigna la tranche rouge des anciens tomes; l'introduction d'une arme, ou coupe-papier, pour établir la prise de possession".
Mallarmé
I. Книги и девок можно брать с собой в постель.
II. Книги и девки искривляют время. Они владеют ночью, словно днем, и днем, словно ночью.
III. По книгам и девкам не скажешь, что им дороги мгновения. Но только ближе узнав их, замечаешь, как они спешат. Когда мы погружаемся в них, они считают минуты.
IV. Книги и девок с давних пор связывает несчастная любовь друг к другу.
V. Книги и девки – у каждой свой сорт мужчин, которые живут за их счет и достают их. У книг – критики.
VI. Книги и девки в публичных домах – для студентов.
VII. Книги и девки – редко тот, кто ими владел, видит их конец. Они обычно исчезают, прежде чем пройти.
VIII. Книги и девки – их словоохотливость и вранье под стать тому, во что они превратились. На самом деле часто они и сами этого не замечают. Годами можешь заниматься всем "по любви", и однажды стоишь как тело с хорошей комплекцией на панели, над которой раньше просто парила "из любопытства".
IX. Книги и девки любят поворачиваться спинкой, выставляя себя.
X. Книги и девки в обилии плодят молодняк.
XI. Книги и девки – "В старости святоша, в юности шлюха". Много ли книг, по которым сегодня должна учиться молодежь, не пользовалось до этого дурной славой?
XII. Книги и девки выносят сор из избы.
XIII. Книги и девки – примечания у одних, что у других торчащие из чулка купюры.
Оружие и амуниция
Я приехал в Ригу, чтобы навестить подругу . Ее дом, город, язык были мне незнакомы. Меня никто не ждал, я ни с кем не был знаком. Два часа бродил в одиночестве по улицам. Такими я их больше никогда не видел. Изо всех дверей вырывалось пламя, каждый камень высекал искры, и каждый трамвай казался пожарной машиной. Ведь она могла выйти за дверь, появиться из-за угла или сидеть в трамвае. Но из нас двоих первым увидеть другого должен был я, любой ценой. Ведь если бы она заложила фитиль, бросив на меня взгляд, – я бы взлетел на воздух, словно склад с боеприпасами.
Первая помощь
Чрезвычайно запутанный квартал, сеть улиц, которую я годами избегал, вдруг разом предстал передо мной в совершенно ясном свете, когда однажды туда переехал любимый человек. Это было так, будто в его окне поставили прожектор, рассекающий окрестность пучками света.
Внутреннее убранство
Трактат – это арабская форма. Его внешность не выделяется и не бросается в глаза, как фасад арабских построек, устроение которых становится заметно лишь во дворе. Так и упорядоченное строение трактата, неразличимое извне, открывается лишь изнутри. Если он состоит из глав, то они обозначены не словами, а цифрами. Поверхность размышлений в нем не оживляется иллюстрациями, она, скорее, покрыта сплетениями орнамента, который обвивает ее целиком, не прерываясь. В орнаментальной плотности такого изложения различие между тематическими рассуждениями и экскурсами стирается.