И выбежала из вестибюля, оставив меня возле застланного цветастой скатеркой столика с тремя тюльпанчиками в миниатюрной фарфоровой вазе. Я слегка недоумевал: что все-таки значила эта ее предупредительность по отношению к хозяевам - неподдельная преданность или воспитанное чувство долга? Не успел я это обдумать, как в вестибюль медленно вошел высокий старик-профессор со своей худенькой фрау. За ними впорхнула оживленная Франя. Хозяин, отдышавшись после длинного перехода, глухим голосом сказал какую-то фразу. Франя тут же перевела:
- Доктор Шарф поздравляет с окончанием войны и благодарит господина офицера за освобождение от нацизма.
- Это пожалуйста, - великодушно согласился я. - Теперь Австрия будет свободной.
Доктор внимательно выслушал меня, затем Франин перевод, немного подумал и медленно, с перерывами заговорил. Похоже, говорить ему было трудно. Франя быстренько переводила.
- Он говорит: старики счастливы оттого, что дождались окончания войны. Молодым теперь придется самим строить будущее Европы. Важно не допустить ошибки.
- Да уж не ошибемся. Если до сих пор не ошиблись и победили, - выпалил я, сразу почувствовав, что перебрал - не следовало так категорично.
Франя без запинки перевела мой ответ.
- Доктор Шарф говорит, что победить в войне - еще не все.
- А что же еще? Все-таки главное - победа.
- После тяжелой войны последует не менее тяжелый мир. К этому надо быть готовым. Божественный плод победы может оказаться горьким.
Я не совсем понимал, что он имеет в виду, этот старый профессор. Может, однако, и верно - тяжелый мир, и к тому следовало быть готовым. Но уж не тяжелее, чем эта кровавая война с фашизмом.
- Он говорит, - продолжала Франя, - что русские должны понять: нацизм и коммунизм есть два конца одной палки.
Такое я слышал впервые, и это показалось мне странным - одной палкой мерить Россию и Германию. У нас никто так не высказывался даже по пьянке, за такие мысли в два счета можно было лишиться погон и загреметь в штрафную. Странно было бы даже так подумать - все-таки мы воевали за свободу своей родины против немецкого фашизма. При чем тут два конца одной палки?
Немало озадаченный, я молчал. Наверно, почувствовав это, хозяин помедлил и, кивнув на прощание, повернулся к выходу. Вместе с фрау они молча вышли, не притворив за собой дверь.
- Ты посиди, я сейчас, - тихо бросила мне Франя, направляясь следом.
Оставшись один, я встал из-за стола, прошелся по вестибюлю. Профессор меня прямо-таки расстроил. Конечно, я понимал, что за победой последует иная, мирная жизнь, наверно, она будет нелегкой, ведь вся Европа лежала в развалинах. Но теперь не хотелось думать о том, все наши мысли занимала победа. Та самая, о которой мы столько мечтали в дни удач и особенно в дни поражений, когда она была так далеко, что упоминание о ней казалось издевкой, примитивной пропагандистской ложью. Впрочем, для многих таковой и осталась, о настоящей они никогда ничего не узнают. Иным вот посчастливилось до нее дожить и, может, удастся вкусить плод с ее божественного дерева. Почему он должен оказаться горьким?
Из узкого окна с высоким, как в церкви, подоконником почти не просматривались окрестности, а мне все-таки надо было видеть мои орудия. И я сказал о том Фране, когда она снова вбежала в вестибюль. Удивительно, как за эти полдня переменилось настроение девушки, на глазах обретшей почти беззаботный, радостный вид. Легкая и стремительная, она все больше стала походить на шаловливую школьницу, все больше привлекая меня.
- Идем! - сказала Франя и повела меня куда-то в боковую дверь к крутым винтообразным ступенькам.
На чердак, что ли, подумал я.
Оказалось, не на чердак, а в игрушечную башенку, что, будто стаканчик, виднелась издалека на черепичной крыше.
- Вот! Отсюда все видно. Вон твои солдаты.
Вид на окрестности действительно открывался чудесный - почти половина разбитого артиллерией городка, улица до поворота, задымленный, со штабелями бревен и досок двор лесопилки, мои орудия - одно сразу за речкой, другое по ту сторону лесопилки. Напротив, за дорогой, распростерся широкий горный склон, поросший снизу хвойным молодняком, переходящим выше в старый сосновый лес. С другой стороны видно было немного - крутой черепичный скат крыши да вершины кряжистых деревьев, за которыми высилась голая скала. В тесненькой уютной башенке было пусто, лишь стояла легкая белая скамейка, рядом с которой темнел выход на лестницу. Славное было местечко, и я заволновался. Показалось, Франя привела меня сюда не просто так, а с определенным умыслом, и оттого девушка стала для меня еще ближе.
На моих позициях не замечалось ничего особенного. Рассевшись на станинах, солдаты, наверно, рассуждали теперь о мире, до которого все-таки дожили. Те, кто постарше, конечно, настраивались на дом и хозяйство, младшие мечтали о своем - встрече с родителями, учебе и любви. В общем, все было понятно, каждый стремился занять свое место в жизни. Победа была добыта сообща, дальнейшее, пожалуй, зависело от каждого в отдельности.
И не зависело от войны - в чем была наша самая большая удача.
Я присел на изящную белую скамейку, Франя стала напротив возле широких, с круговым обзором окон.
- Митя, ты не серчай на доктора Шарфа. Его напугали, - сказала Франя.
- Кто напугал?
- А кто их знает, - Франя пожала плечиками. - Ночью какие-то, трое...
- Военные?
- Не разберешь. Было темно. Поднялись наверх...
- А разговаривали - по-немецки?
- По-немецки. Похоже, однако, не немцы. Сильный акцент - славянский.
- И что им было нужно?
- Не знаю. Мне доктор Шарф ничего не сказал. Фрау Сабина плакала.
- А ты?.. Тебя они о чем-нибудь спрашивали?
- Я спряталась. Меня они не нашли.
- Вот как!
Это было хуже, это что-то усложнило и вызывало во мне беспокойство. Мало того, что война, фашисты, так и еще какие-то. Может, наши - особисты? Но зачем им эти австрийские обыватели? Или они из-за Франи? Но она-то зачем им понадобилась? Или она им мешала? Чего-то несомненно важного я понять не мог и терялся в догадках.
- А этот твой Шарф точно не фашист?
- Он ненавидит фашистов. В Ганновере, бывало, как бежим в бомбоубежище, так он их ругает. Представляешь: не англичан, которые бомбят, а своих, немцев. Когда те не слышат...
- Ну, когда не слышат, можно и поругать, - сказал я. - Садись сюда, рядом.
Франя нерешительно опустилась на край скамейки. Настроение ее стало заметно омрачаться, и было ясно отчего. После ее рассказа о прошлой ночи я тоже начал тревожиться. Из-за Франи, конечно. Я чувствовал, что-то ей угрожало. Девушка между тем стала рассказывать.
- Там, в Ганновере, бомбили каждую ночь, алярмы - тревоги эти, с вечера до утра. В городе ад, все горит и рушится. Цивильное население спасается в бомбоубежищах. Бывало, что и бомбоубежища рушились, и все погибали. Правда, мои старики никуда без меня. Как только загудит, зовут меня, и вместе спускаемся в подвал...
- А что у них - свой дом?
- Квартира в большом доме. Правда, квартира немалая, а я одна - и за горничную, и за кухарку. Работы уйма. Но старалась. Сначала присматривались ко мне, что я умею. Я и правда немного умела. Но училась, хотела понравиться. Потому что, как же иначе жить у чужих? Надо угождать. Так мама когда-то учила. Ну, что сделаю не так - не ругали, не наказывали, как некоторых. Фрау Сабина расскажет, покажет. Разве я эти дверные ручки когда-нибудь дома чистила? Да у нас их и не было, таких блестящих. А здесь требовалось, чтобы все было чисто и красиво.
На тесной скамейке Франя сидела близко от меня, но я подвинулся еще ближе, и она не отстранилась. Мои блудливые руки она перехватила своими и цепко держала их на коленях.
- Так ты у них за прислугу, - слегка разочарованно протянул я.
- Ну, конечно, а для чего же они меня взяли. Конечно, разная бывает прислуга, как и разные хозяева. В Ганновере через улицу жила Клава, тоже остовка. Каждый день плакала из-за своей хозяйки. Погибла в бомбежку. Молоко кипятила для ребенка, начался налет, надо было подождать, пока молоко закипит. Опоздала в укрытие, ну и завалило. Вместе с ребенком. А мать уцелела. Успела с шестого этажа сбежать вниз. Когда наш дом рухнул, выбрались мы на улицу с пустым термосом и одним пледом. Больше ничего - ни дома, ни имущества. Что делать? Другие себя спасали, а мои без меня никуда. Какое-то время жили в банковской конторе, потом в солдатском бараке. Когда прибыли документы из Австрии, они переехали сюда. Меня тоже взяли. Денег почти не было, фрау заложила в банк свои сережки, старинную брошь. Тут, правда, кое-что получили из наследства.
- Ну, хорошо, - сказал я. - А язык? Где ты так научилась по-немецки? В школе?
- Немного в школе, конечно. Но в основном здесь. Способная была, умела слушать. Слух, кажется, есть, мама когда-то музыке учила. Да и фрау Сабина немного понимает по-польски.
- А ты можешь и по-польски?
- Немного могу. Мама католичка, это по моему имени видно. Католики ведь, хотя и белорусы, по-польски все понимают. А ты православный?
- Кто знает? Может, и некрещеный. Родители - учителя, разве они могли решиться - сына крестить?
- Ты посиди, - вдруг выпустила мои руки Франя. - Я скоро вернусь.
Она скрылась в сумраке люка-лаза, снизу лишь донесся мягкий стук ее шагов по доскам-ступенькам, и где-то негромко стукнула дверь.