- Извините… - Ему налили в другой бокал. - Что вы примолкли? Выпьем за молодых!
Нина приподняла свой бокал и, запрокинув голову, выпила вино до дна, потом лихим гусарским жестом швырнула бокал через плечо на пол - сверкнули звонкие брызги.
- Веселиться хочу! - крикнула она. - Сегодня мой день, и я счастлива! Дима, налей мне еще шампанского!
Тоня рванулась к Нине, обняла ее и поцеловала.
- Голубушка моя, Нина! - Притопнув ногой, она скомандовала: - Слышали приказ веселиться? Саня, разливай!
Застольная жизнь, как река, изменившая направление, понеслась, вспениваясь на камнях, по новому порожистому руслу. Она относила нас от реального мира все дальше и дальше.
После третьей, четвертой рюмки на душе сделалось горячо и беспечно. И возникла иллюзия, будто никакой войны нет, враг под Москвой не стоит, окна не занавешены черной бумагой и улицы города полны света и праздничных толп… Мы пили за любовь и за дружбу, мы шумели и целовались, переполненные нежностью друг к другу, и, вспоминая смешные истории, оглушительно хохотали. Мы как будто страшились пристать к берегу и неслись по той бурной реке через пороги и перекаты. Мы старались всячески заглушить в себе мысли о том, что в этот момент в подмосковных березовых рощах поют пули, со стоном выхватываются взрывами деревья, взлетают вверх корнями и с треском, со стоном падают на мокрую землю; кто-то в кромешной осенней тьме, по липкой грязи ползет в разведку, кто-то роет окопчик, чтобы утром легче было стоять перед вражеским натиском, и кто-то, вскрикнув в последний раз, падает навзничь, простроченный огненной очередью… Нам не хотелось об этом думать.
- Помнишь, Дима, как ты тонул в Волге? - кричал Никита, пытаясь с бокалом в руке дотянуться до меня через стол. - Тоня, помнишь, как мы искали его? Ночь, дождь, ветер!..
- Тонул, да не утонул! - крикнул я в ответ. - Кому суждено погибнуть от молнии, в воде не утонет!..
- Саня, иди играй! - потребовала Тоня. - Плясовую!
Бурная река хлынула на простор кабинета. Саня сел за пианино, а мы взялись за руки и помчались в бешеном хороводе.
В это время шум нашего веселья властно перекрыл голос Левитана: "Воздушная тревога!" Все замерли, так бывает в кино, когда останавливается аппарат и актеры застывают в самых неожиданных положениях. И в ту же секунду Никита крикнул вызывающе:
- Презираем! Тоня, выключи радио!
- Презираем! Презираем! - откликнулись мы. Теперь к Тоне и Никите присоединилась Нина, полетела, как белая птица, легко, бесшумно.
Казалось, веселью не будет конца, казалось, мы без устали протанцуем всю ночь, а затем, как это бывало раньше, выйдем утром на улицу, и встретит нас синее небо, молодое солнце.
Раздался телефонный звонок. Он вонзился в наше веселое забытье, как острый нож, поражая в самое сердце. Мгновенно наступила тишина, томительная, отрезвляющая, мы с опасением смотрели на аппарат. Звонки не прерывались.
- Это мне, - сказал я. Подходя к телефону, я заметил отчаянный Нинин жест - руки ее легли на горло. Послушав немного, я передал трубку Кочевому. - Тебя, Саня.
- Сейчас буду, - сказал Кочевой, выслушав приказание по телефону, и назвал наш адрес. Он осторожно положил трубку на аппарат, выпрямился, поправил гимнастерку под ремнем и повернулся к жене: - Лена, собирайся. Извините, ребята, надо ехать… - Он шагнул в переднюю, чтобы надеть шинель, но я задержал его:
- Подожди минуту. - Я внимательно поглядел на Никиту и на Саню. Обещайте мне… Дайте слово: если со мной что-нибудь случится, не оставить моего сына без присмотра. Прошу.
Никита фыркнул:
- Какую ты несешь чушь!
Саня тоже, но несколько растерянно усмехнулся:
- Вот уж действительно нашел о чем просить…
Я настаивал:
- Вы должны ответить мне.
- О чем ты просишь? - Саня возмущенно развел руками. - Противно слушать!
Никита, как всегда, перевел разговор на шутку:
- Ладно, рожайте сына, позаботимся…
Нина выбежала на середину кабинета, крикнула срывающимся голосом:
- Не смейте говорить так! - Она рванулась ко мне, как бы заслоняла меня от гибели. - Я не хочу слышать об этом. - Я попытался что-то сказать, но она закрыла мне рот ладонью. - Молчи!
Кочевой обнял меня.
- Если ты задержишься в Москве, мы еще увидимся. Но на всякий случай до свидания. Завтра позвони мне в редакцию. А если попадешь в часть, напиши, где будешь…
Проводив Саню и Лену, мы вернулись в кабинет. Тоня сидела одна. Из открытых глаз ее лились слезы, обильные и тихие. Должно быть, она очень остро ощутила вдруг свою судьбу, свое одиночество, жалела, что рядом не было мужа, с которым успела прожить лишь несколько месяцев. Никита подал мне знак, чтобы я не тревожил ее, не лез с утешениями, и кивком указал на место рядом. Я сел. Нина тоже забралась на диван с ногами. Я обнял ее за плечи. Никита курил, дымок окутывал его седую голову.
- А все-таки, друзья, судьба изредка балует нас счастливыми мгновениями. Например, этот вечер. Надо же так случиться, чтобы мы все в один и тот же день очутились вместе. И в такой день… - Никита выдохнул дым, разогнал его рукой. - Да. Вот дела-то какие. Одного женил, второго женил, сам в холостяках хожу… Просил одну особу осчастливить…
- Перестань, Никита, - попросила Тоня и прерывисто, со всхлипом вздохнула. - Пойдем домой. Пора…
- Через минуту нас здесь не будет, - ответил Никита, вставая с дивана.
21
- Тебе сказали, что позвонят, если понадобишься? - спросила Нина, когда Тоня и Никита ушли и мы остались одни в глубокой ночной тишине. Нина все время настороженно и ожидающе поглядывала на телефонный аппарат; он как бы хитро улыбался ей белыми кружочками цифр.
- Позвонят, или придет Чертыханов, - сказал я.
- Хорошо бы не позвонили.
- Не думай об этом.
- Ладно, не буду. - Нина встрепенулась весело. - Давай посидим за столом еще немного. За нашим, за свадебным…
Она побежала в столовую, вновь захлопотала у стола. Затем позвала:
- Иди сюда, Дима. Я уже налила вина. Давай выпьем за нашу жизнь, долгую-долгую. Бесконечную. Как дорога, которая уходит к горизонту, а там, за горизонтом, она уходи: опять куда-то далеко, к новому горизонту…
- Выпьем, - сказал я. Мы сидели рядышком, плечом к плечу, ощущая одно, пронзительное и дорогое, дороже чего не бывает: счастливы. И, возможно, в огромном потрясенном мире в эту минуту и были счастливы так полно мы одни.
- Дима, а что вы сделали с теми людьми, которых я видела во дворе?
- Я их отпустил.
- Просто отпустил, и все?
- Да. Знаешь, кто среди них был? Ирина Тайнинская.
Нина молча и вопросительно взглянула на меня.
- Как она туда попала?
- С мужем. Их задержали с чулками. Громадный тюк чулок где-то схватили. На черта им эти чулки?..
- Это все Сердобинский, - сказала Нина. - Ирина одна никогда бы на это не решилась. Мне жаль ее… Ну и что же дальше? - Нина чуть ближе придвинулась ко мне. - Налей мне еще, - попросила она.
- По-моему, тебе хватит. Ты запьянеешь.
- Нет.
Я налил ей вина. Она выпила и рассмеялась, беспричинно и немного грустно.
- Хорошо как!.. Плакать хочется, как хорошо…
Она, должно быть, утомилась, лицо отливало прозрачной белизной, веки закрывались от усталости. Я провел ее в спальню, она легла на кровать и тотчас уснула. Потом я потушил в квартире свет, поднял маскировочную бумагу и приоткрыл окно.
Ночь была темная, безветренная и сырая. Внизу, вдоль улицы Горького, двигались войска. Приглушенный гул то стихал, то возникал вновь. Слышался рокот моторов, жесткий стук колес по мостовой, конское ржание… Движение войск не прекращалось ни днем, ни ночью, и создавалось впечатление, что движению этому не будет конца…
На той стороне улицы, над темными кровлями домов, вырвалось пламя, и тут же долетел звук выстрела зенитной пушки. Задребезжали стекла в раме. Нина проснулась и негромко позвала:
- Дима, ты где?
- Я здесь.
- Почему так темно? Я долго спала?
- Не очень.
- И ты скучал в одиночестве? Иди сюда…
Нина встала с кровати, зашуршала, снимая с себя платье: она забралась под одеяло. Я сел рядом.
- Стреляли? - равнодушно спросила Нина, точно справлялась о погоде, и вздрогнула зябко и радостно.
- Зенитки били несколько раз, - ответил я.
В это время в окне заметался зеленый свет: вражеский самолет, пролетая, сбросил осветительный снаряд. Он повис гигантским, точно качающимся от ветра фонарем, кажется, перед самым нашим домом. Свет проник в окно, упал на нашу кровать, на мгновение ослепил Нину, она чуть вскрикнула, точно ей внезапно плеснули в лицо студеной водой. Волосы вспыхнули зеленым огнем, таинственно и тревожно загорелись глаза, и влажно сверкнули зубы. Я наклонился и поцеловал ее.
Фонарь за окном медленно погас…
Я не мог заснуть. Думы, неспокойные и нерадостные, больно сдавливали душу. Я думал о нашей судьбе, нелегкой, как все военные судьбы; о том, что наша семейная жизнь может оборваться на одной вот этой ночи, которая затеряется в тысячах других ночей, идущих следом за ней, - она останется лишь в сердце моем и в сердце Нины; что где-то в далекой и чужой земле спешно отливается маленький, оправленный в никель кусочек свинца - пуля, и, возможно, отливают его руки женщины, хранительницы очага, и она не предполагает, что этот кусочек свинца может разбить только что сложившееся, молодое счастье… Война всегда против счастья.