Рассчитывало, видно, начальство сперва подучить их, а после уж пускать в работу, да война распорядилась иначе.
На склад его пустили следом за Драгановым.
Потолок сводчатый, десять ступенек вниз, пол кирпичный, старинный, посередине вытертый. По обеим сторонам - будто соты медовые - консервы штабелями. Справа банки маленькие, слева - большие. И все без наклеек, от тавота липкие. Которые из них с тушенкой - леший знает... И вдруг видит Сашка, Драганов ему глазами показывает на те, что поменьше... Спасибо, друг! Пошли дальше. В картонных коробках, в деревянных ящиках и просто так - штабелями сало: шпиг. В ладонь толщиной - наше, отечественное, в два пальца - американское. Селедка тоже отечественная, с Дальнего Востока, колбаса в руку толщиной. Но колбаса Сашке не полагается. Колбасу ему придется добывать самому. Этакое-то богатство бы да в сорок первом! Сашка даже зажмурился, представив, что бы он сделал с теми фрицами, которые держали его полк в окружении, будь у него вместо прогорклых сухарей буханки свежего хлеба, а вместо дохлой конины - вот эта колбаса...
После полудня в землянку к Стрекалову пришел радист. Пока без рации. Сказал, что еще получать надо. Пришел просто так, познакомиться, узнать, нет ли каких приказаний. С порога доложил по уставу, глазами по сторонам не рыскал, глядел прямо. Ничего себе паренек, вроде крепкий, смышленый, хоть и молод. Расчет притих, глядел то на Сашку, то на паренька - его первого подчиненного. А Сашка не торопился: пускай поглядят. Было когда-то у него отделение - десять гавриков - и своя повозка для казенного имущества, было личное оружие - и опять будет. Может, даже не отделение дадут, а целый взвод - что ж тут такого? Стрекалов - это не какой-нибудь Уткин. У Стрекалова котелок варит будь здоров! Ему бы образование побольше! Классов хотя бы восемь, он бы и еще кое с кем потягался...
- Садись, - сказал он радисту, и тот послушно сел и продолжал смотреть на своего сержанта во все глаза: вот, оказывается, какой он, этот разведчик!
Фамилия солдата была Зябликов.
- Звать как? - спросил Стрекалов.
- Федей. А по отчеству Силыч. Силой Петровичем отца звали, товарищ сержант.
- Откуда родом, как твоя деревня называется? - продолжал расспрашивать Сашка, чувствуя, как с каждой минутой возрастает к нему уважение всего расчета.
- Из города я Борисоглеба Ярославской области. На телефонной станции работал.
- Отец-то живой?
- Писал недавно из госпиталя. Поправляется.
- Стало быть, тебя в армию по специальности взяли?
- Как призвали, так в радисты и определили.
- Это понятно. - Стрекалов солидно кивнул. - Ну, как ты в своем деле, маракуешь?
Зябликов слегка подался вперед, чтобы не пропустить какого-нибудь важного вопроса.
- В каком смысле, товарищ сержант? Сколько групп принимаю, что ли?
- Ну да.
- До восемнадцати могу.
Стрекалов удовлетворенно похлопал радиста по плечу. Смущала его только молодость радиста.
- С какого же ты года, Федор Силыч?
- С двадцать шестого. Мой-то год еще осенью забрили, а мне сперва хотели отсрочку дать. По причине грыжи. Но потом ничего, взяли...
- Так у тебя грыжа? - забеспокоился Стрекалов.
- Нету. Теперь нету. - Федя покраснел. - Она у меня с младенчества, да ничего, жил. В военкомате стали смотреть и придрались. Да вы не беспокойтесь, товарищ сержант.
- Я не беспокоюсь. - У Стрекалова немного отлегло: раз в военкомате пропустили, значит, ничего страшного. На всякий случай спросил: - Других хворей нет? Ты сейчас говори, потом поздно будет.
- Других нет. Разрешите идти получать имущество?
- Иди, - сказал Стрекалов, - через час сам все проверю. - Вот так, други мои! - Он повернулся к притихшему расчету. - Расстаемся с вами. Завалялся я тут, пора и честь знать. - Он потянулся, звякнув медалью.