"Борис не мог не догадаться, что здесь без малого пустота - нет здесь никакого батальона… Ну а если понял и промолчит… тогда и ему не поздоровиться - голову закладывает…" Машина фыркнула и укатила вместе с дорогим отщепенцем. И вот только тут взводного проняло по-настоящему: "Куда же делся весь батальон? Если проверяющий прикатил сюда, значит, батальон должен быть здесь, а не в другом месте… До рассвета еще далеко. Если враг прорвется, то взвод больше чем минут на пятнадцать-двадцать их здесь не задержит. Да и обойти их ничего не стоит… Взводный сразу решил сколотить узел круговой обороны вокруг развалин и остатка подвалов… "Вот придет рассвет, и если не ясней, го светлей станет… Чего зря гадать…" Но люди были на удивление спокойны, разве что подшучивали над бедными, блуждающими во тьме батальон дам и.
Бой в отдалении то разгорался до напряженной артиллерийской дуэли, то начинал затихать (немцев воротило от действий по ночам, их можно было понять, но можно было и попрезирать за это же).
Комбат Беклемишев
Никому никогда за все время войны не рассказывал Нил Петрович Беклемишев скромную историю своей семьи, своего рода и свою собственную. Был он по характеру и по воспитанию человеком сдержанным, го-оса не повышал, даже тогда, когда и следовало, больного военачальника из себя не строил. А природой был создан ладно, на совесть: плотного атлетического сложения, роста чуть выше среднего, голова крупная, бритая, отменно круглая и не глупая; выразительно спокойное, в меру мужественное лицо без малейшего намека на армейскую позу или вычурность; речь по чистоте среднерусская, московская, грамотная, уважительная. Никогда не приспосабливался к простонародной и без признаков фронтового жаргона - так что не матерился никогда, что вызывало удивление, а в эшелонах командных и генеральских даже подозрение.
Пил ли он - не пил, а никто никогда его нетрезвым не видывал. Когда ему наливали больше, чем следует, он говаривал:
- Не утруждайте себя, продукт зря не переводите. Я не пьянею. Натура такая.
Трудно воевать под началом командира, если мало или почти ничего не знаешь о нем. Особенно трудно в разведке, где очень многое держится не столько на Уставе, сколько на взаимном доверии и поруке. Не той, что "круговая" и сродни бандитской, а той, что в слове достойного человека. Порой поступают сведения о противнике, разноречивые - одно исключает другое. А ответственность огромна. Еще в Каменец-Подольской операции сведения взводного схлестнулись с донесением командира передового отряда, комбрига с именем и заслугами - назрел взрывоопасный конфликт.
- Его сведения безупречны, - решился и сказал комбат. - Если он сказал: "ТАК", значит - "ТАК"!
- Ручаешься? - спросил командующий армией с угрозой в голосе.
- Головой.
Вот так однажды Беклемишев сказал о своем взводном и спас, может быть, не только репутацию офицера, но и несколько десятков жизней. А последующая ночь и рассвет подтвердили правоту не героя-комбрига, а комбата и его взводного. Командарм не забыл - оба получили по ордену… Вот подчиненные и старались смягчить это затруднение и разузнать о своем комбате побольше… Постепенно узнавали о нем кое-что второстепенное, а там, где дознаться не удавалось, там слагали легенды. Легенда на фронте у каждого мало-мальски заметного человека своя, и, как говорится, "не взыщи!" - попробуй не слиться воедино со своей легендой, сразу разоблачат - и в отходы… Репутация в воюющих войсках очень много значила. И следовало ей неизменно соответствовать. Или уходи - хоть в другую часть.
Не все знал Нил Петрович, не все судьба сподобила упомнить, но опорное знал твердо: матерью князя Дмитрия Пожарского была урожденная Беклемишева Ефросинья, и матерью фельдмаршала Михаилы Илларионовича Кутузова была Анна Беклемишева. И знаменитый скульптор той же фамилии и того же рода, и выдающийся биолог, профессор, академик Владимир Николаевич Беклемишев… Но все это было и, казалось, былью поросло.
Хутор стоял у деревни Провор на реке Бедре. Домик внешне походил на пушкинский в селе Михайловском (даже расположение в природе было схожее). Учились ребята в Земской гимназии города Вязьмы. Учеников туда обычно привозили из окрестностей на розвальнях, и немало крестьянских детей там училось. А Беклемишевы Нил и Илларион тем отличались и запомнились, что всегда приезжали верхами. Не только наездниками были отличными, но и ухаживали за лошадьми прилежнейше.
Кроме верховых, говорят, в их конюшне было еще четыре-пять рабочих лошадей - по-настоящему толковое и трудовое было семейство. Никогда не жаловались, не ныли - жили дружно и весело. Созывал Петр Нилыч своих питомцев на обед или на ужин звуками своего кларнета, играл им гусарский сбор - всегда с окрасом, чуть по-новому, в зависимости от настроения. Удивительные рулады наигрывал, и слышно было неправдоподобно далеко… И мальчишки мчались домой, сломя голову, как по боевой тревоге.
И уж никогда и никому не рассказывал Нил Петрович, что с наступлением конца НЭПа, в пору, когда по всем статьям и жить, и хозяйствовать на хуторе становилось все тяжелее и тяжелее, взял Нил пару ломовых лошадей, один из лучших возов и направился в Москву - на заработки. Вот так и стал Нил Беклемишев сначала ломовым извозчиком, а там уж и полноправным москвичом… А там?.. Мода на автомобили пошла - повальное увлечение автомобилями. Занялись братья автоделом и всерьез… А там, конечно, армия приспела и снова Защита Отечества!
Сообщить все это пришлось потому, что, будь командиром батальона не майор Беклемишев, а кто-либо другой (какая-нибудь ординарная зануда), никогда бы не сложилось, да и не допустили бы, чтобы в разведбате угнездилось удивительно свободное явление под таким нелепым названием, как БЕНАПы. Это он, где мог - гасил, где мог - шутил, где удавалось - прикрывал свои усталые серо-голубые глаза и произносил с интонацией увещевания:
- Ну, что плохого?.. Они своего недобрали. Пусть покувыркаются. Ведь офицеры отменные - лучше не придумаешь. И век у них… гусарский… На них все держится. Мы с вами их туда только посылаем. Но идут туда ОНИ… Всегда ОНИ!
Так пытался он урезонить своего замполита. Особиста. Вышестоящих… Иногда получалось, иногда - нет. Он знал, где начинается жизнь, и загодя чувствовал, где она кончается… - "О, поклянись, что веришь в небылицу, что будешь только вымыслу верна, что не запрешь души своей в темницу, не скажешь, руку протянув: стена".
* * *
Исторические наблюдения следовало бы оставить в покое, когда фронтовые заботы навалились и не отпускали.
Прошло еще около часа, а то и больше - начало еле-еле светать… Противник никак не накатывал, но ведь и свои не появлялись… Светало позади, за Вислой. Командир уже больше не смотрел в сторону противника, он вперился в тусклую линию рассвета (бинокль здесь был не нужен). Ждать появления батальона из рассветной ленточки востока было абсурдом, оттуда мог появиться только какой-нибудь грозный начальник и уличить его в "преступной лжи, переходящей тут же в измену Родине". Проскочить вперед они тоже не могли - давно бы очухались и вернулись. Скорее всего майор и батальон блуждают где-нибудь поблизости справа или слева и вот-вот появятся… Одним словом, он терялся в догадках и все равно ждал невероятной взбучки за опоздание с выходом: комбат остался без должного управления, без связи. Но это было еще не все - наверное, большинство офицеров в батальоне переживали за его взвод и напредполагали уже черт-те что, да и к конфликту с замполитом Градовым только такого дополнения не хватало.