- Идут! Идут! - донеслось со всех сторон. Полк подтянулся и замер. Оркестр яростно загремел маршем. Митя представлял всех генералов маленькими и толстыми, а этот был худой и высокий, двигался как журавль, высоко выбрасывая ноги.
Он приказал выложить содержимое вещмешков и пошел вдоль строя. Одного солдата, из молодых, он попросил снять ботинок. На ноге не было носка, и командир полка, шедший на полшага сзади, покраснел и как-то съежился; у другого не оказалось зубной щетки и полотенца. Генерал, как нарочно, выбирал именно тех, у кого что-нибудь да не так.
Перед их взводом генерал остановился.
- Почему у вас одни в бронежилетах, другие без бронежилетов, что за анархия? - спросил он вспотевшего командира полка. Не дожидаясь ответа, генерал подозвал Пыряева:
- Товарищ лейтенант, выйдите и посмотрите на взвод со стороны.
Пыряев вышагнул вперед и уставился остекленевшим от напряжения взглядом в лицо Мельнику.
- Они у вас в этом железе скоро в обморок упадут, - генерал говорил негромко, но замерший на вздохе полк слышал каждое слово. Казалось, даже город замер и прислушивается к словам генерала.
- Вы хоть раз надевали жилет, лейтенант? Нет? Тогда наденьте сейчас. Возьмите у солдата вещмешок, автомат, жилет, каску и наденьте. Давайте, давайте, не стесняйтесь!
Пыряев сглотнул слюну и нерешительно подошел к Мельнику:
- Снимай!
В жилете и каске лейтенант очень походил на Чижика. На носу у него повисла капля пота.
- Не тяжело? - издеваясь, спросил генерал.
- Тяжело, - прошептал взводный.
- Так вот, - генерал повысил голос до звона в ушах, - все железо с себя снять, лишнее из вещмешков выкинуть, необходимое положить.
И генерал пошел дальше, а лейтенант остался стоять перед взводом в каске и бронежилете.
- Взгрели нашего взводного, а зря, - сказал Кабалов, вытаскивая банки из вещмешка. - Сейчас его взгрели, а потом он нас.
- Взводный - мужик справедливый, зря придираться не будет, - возразил Шафаров. - Наш - просто ангел. В восьмую роту заменился молодой старлей, орет как ишак, только вошел в палатку - и пошел, и поехал, в хвост и гриву, всех подряд.
- Взводный у нас харо-оший, а черпак - плахой, - пропел Юсупов, маленький юркий таджик, он все два года страдал от мозолей и был каптерщиком взвода. - Ты маладому пасмертную записку пакажи, мешок улажи, год праслужил, а не шарят ни фига, хуже чижиков.
Шафаров вытащил из пачки патрон: "Смотри сюда!" Он сунул патрон в какую-то дырку в кровати, сковырнул пулю и высыпал порох, потом оторвал от блокнотного листка кусочек: "На листке напишите адрес, фамилию, имя, отчество, год рождения, какой военкомат призывал, как мать зовут или отца, свернете в трубочку - и в гильзу, и никаких документов в рейде. Вот ваш документ, - Шафаров покрутил гильзу в руке. - Посмертная записка".
Митя судорожно сглотнул. Готовиться к смерти заранее… Ему стало не по себе.
Как-то одиноко. Мельник с Маляевым держатся обособленно, о себе ничего не рассказывают, страдают поодиночке, и Вовка стал другим: курит анашу вместе со стариками, а они его обкурят и просят спеть. Он начинает кривляться, раскланиваться на все стороны и поет противным тоненьким голоском похабные песни или танцует чарльстон, а они ржут, хлопают ему и кричат: "Браво, браво, спой еще!" И к своему призыву стал относиться иначе. В первую неделю все шутил: "Недолго мучилась Маруся, в июне чижики придут из карантина - вздохнем посвободней", а потом начал злиться на всех, ворчать, что никто, кроме него, службу не тащит, что они ползают как сонные мухи и так и хочется дать кому-нибудь по морде. Кадчиков от таких слов весь сжимается. Кадчиков вообще трус. На каждый грозный оклик втягивает голову в плечи и бежит на цыпочках, а позавчера Юсупову стирал "хэбэ", и Маляев стирает. Фергана его тоже заставлял, а он не стал. Просто обмакнул в воду, отжал и повесил сушиться, никто и не заметил. Вот и получается, вроде все свои, а близкого, кровного, родного - нет.
"В рейде все будет по-другому, - успокоил себя Митя. - Там другие законы, и остается только то, что должно остаться в человеке".
Пока Митя сидел и думал, у палаток заурчали бронетранспортеры, и полковая колонна стала вытягиваться к дороге. Кино кончилось - началась погрузка.
Заря еще далеко от них. Она только чуть подкрасила небо справа. Колонна с ревом проносится мимо заброшенных, полуразрушенных, мертвенно-бледных домов. В пустых их глазницах мерцают тающие звезды. Встречный ветер гонит не утреннюю свежесть, а приятно-прохладный сонный дурман, от которого слипаются глаза. Рядом с Митей на броне, уронив голову на грудь, дремлет Кадчиков. Бронетранспортер покачивается, и будто на лодке плывешь поперек волны. Ра-аз, и два, ра-аз и два. С весел струйками стекает вода, оставляя дорожку разбегающихся кругов. Вовка с Маляевым в другом "бэтээре", видно, как болтает их сонные головы. Мельник попал в командирскую машину и спит "в броне". Был приказ - наверху не сидеть, но попробуй уместись внутри со стариками, они как разлягутся… раз и два, ра-аз и два…
Колонна встала. Что-то случилось там, впереди. Кончился асфальт - ищут мины. И тут же со всех "бэтээров", продираясь сквозь заросли колючих кустарников, бросились к невидимому шумящему арыку увешанные флягами люди.
Митя погрузил в поток сразу две фляги. Ледяная вода ломит руки, но от этого даже приятно. А Кадчиков сунул голову прямо в струю и теперь трясет головой, разбрасывая солнечные капли.
Взревели машины, и опять затрещали кусты; отяжелевшие, с булькающей в животах и флягах водой, мокрые и счастливые, чижики побежали к дороге.
Колонна уже тронулась, и Митя с Кадчиковым порядком наглотались пыли и выхлопных газов, пока уцепились за подножки. Шафаров увидел их и захохотал: "Вы что, грязью умывались?" Ощущение счастья исчезло. Дорога пошла, поехала, потянулась, накручиваясь ка колеса белесой пылью.
- Скоро будет Чирикар! - прокричал Шафаров, махнув рукой куда-то вправо. Он вытянул из-под Кадчикова бушлат и уселся на него, свесив ноги в люк. - В прошлый раз мы сюда ходили. Места, конечно, гнилые, каждый куст стреляет, зато стояли в дукане: набрали бакшишей, обожрались апельсинами!
- Котова здесь ранило? - наклонившись к Шафарову, прокричал Кадчиков.
- Да, здесь, - кивнул Шафаров. - Сам, козел, виноват. Он из-за дувала, вот такого же, - Шафаров показал на невысокий, в полтора метра каменный забор вдоль дороги, - очередью по кустам и высунулся поглядеть, сколько душманов шлепнул, а дух выскочил и прямо в прыжке засадил ему в плечо, ладно, хоть в голову не заехал.
- Вы духа шлепнули?
- Куда там! Ушел, сука, по кустам, только его и видели. Да и мы тоже прозевали. Котов упал, умираю, орет, мы с испугу к нему бросились. Пока Горов долбанул очередями, духа след простыл.
- Тут никаких апельсинов не захочешь, - Митя поежился, представив разламывающую плечо боль и теплую, расплывающуюся пятном на "хэбэ" кровь.
- Захочешь, - веско сказал Шафаров. - Война войной, а жратва жратвой. Первым побежишь недозревший тутовник хряпать.
Город возник неожиданно: по обеим сторонам дороги пошли вдруг сады, лачужки, сладко запахло дымом и гнилью, донеслись рыдающие звуки музыки. Митя с Кадчиковым завертели головами. Направо в мясных лавках на крючьях висели истекающие соком мясные туши, около них вились рои жирных блестящих мух. Налево мерцали за стеклом в глубине магазина сотни часов. Направо на вешалках пузырились яркие платья, налево мальчишка с тележкой хрустально звенел стаканами: "Ау, ау! Сладкий вода!" Налево, среди истлевших досок, сияли японские магнитолы, и хозяин-бородач в чалме размахивал руками и что-то им орал.
Голова закружилась, как в детстве, на карусели, когда он катался на лошадке в яблоках. Хромой дядька подмигивал ему из будки и включал карусель. Все начинало вокруг вертеться: дядька, деревья, ворота, разгоняясь все быстрее и быстрее: дядька, деревья, ворота, сливаясь в сплошную разноцветную полосу: дядькадеревьяворота. Его подташнивало, он зажмуривался, вжимался в деревянную лошадиную спину и дрожал от страха, что карусель никогда не остановится.
Мимо мелькнул перекресток, на нем - "бээмпэшка", регулировщики в касках, пережидающие колонну машины.
Надрываясь от натуги, завыли моторы. Выбравшись из города, дорога вильнула и полезла в горы.
К вечеру измученная серпантином, пылью и жарой колонна выбралась на плато и рассыпалась по нему, образуя железные геометрические фигуры на горных подошвах, ощерилась во все стороны пулеметами и пушками.
Каждая машина выставляла на ночь по часовому. Разговоры об украденных часовых, казавшиеся раньше болтовней, закрутились в голове, когда ночь мгновенно накрыла землю. Темнота была так густа, что казалось, ткни пальцем, и он увязнет. Люди, вжавшись телами в колеса машин, напряженно прислушивались к шорохам и вздохам темноты, нервными влажными пальцами трогали предохранители и спусковые крючки.
Митя смотрел на звезды. Спиной он ощущал уходящее тепло моторов. С другой стороны "бэтээра" разгребал камешки Кадчиков. Он беспрестанно зевал и передергивался.
Незнакомые звезды мерцали в глубоком небесном колодце.
"Здравствуй милая моя, дорогая мамочка!
Вот и послали нас в командировку недалеко от Ашхабада. Машина в город ходит, правда, редко, конверты у меня кончились, и у ребят ни у кого нет. Так что не сердись на меня, писать буду редко.