Чтобы не упасть окончательно в собственных глазах, я позволил себе неискренне хмыкнуть. Только подумать, попался, как последний простофиля! Мир высоких чувств рухнул, и душа мгновенно освободилась от оков, враз исчезла и огромная физическая тяжесть, давившая на меня все эти дни; казалось, я вот-вот взлечу в воздух. У меня было одно оправдание - ждать такого от Мариан я никак не мог. Мариан, столько сделавшая для меня, такая чуткая и понимающая, Дева из созвездия Зодиака - как она могла пасть так низко? Втюриться, втрескаться - по такому поводу мы в школе не просто хихикали в кулак, мы презирали это больше всего на свете. Мысли мои метались, сменяя одна другую: служанки, глупые влюбленные служанки, выходившие к молитве с заплаканными глазами; открытки, размалеванные, смешные, вульгарные открытки, выставленные напоказ в любом магазине - я и сам посылал такие, пока не разобрался, что к чему.
"Мы прекрасно проводим время в Саутдауне" - любовная парочка, два жирных голубка. "Поедем в Саутдаун, помилуемся от души", ничего не скажешь, милашки. У одного голубка не лицо, а блин, у другого - кожа да кости. И с вожделением глядят друг на друга.
И всегда или почти всегда кто-то из двух толстый, кто-то тонкий: либо мужчина, либо женщина чудовищно больших или малых размеров; мужчина или женщина, мужчина или женщина...
Я стал хохотать, даже захотелось, чтобы рядом оказался Маркус, вдвоем посмеялись бы вволю, и в то же время мне было тошно: я смутно сознавал, что смех - вещь хорошая, но ведь кумира им не заменишь. Почему именно Мариан, неужели мало других людей на свете? Не удивительно, что она хотела держать это в секрете. Машинально, чтобы никто не видел ее позора, я сунул письмо глубже в конверт и запечатал его.
А ведь письмо надо доставить.
Я взбежал по приступкам, оказался на заливном лугу, и тут же солнце заключило меня в неистовые объятия. Да с какой силой! Лужи-болотца, обрамлявшие дорогу, почти высохли; раньше нижние части стеблей скрывались под водой, а теперь обнажились грязно-желтой полоской - славно поработало солнце! С мостков у шлюза я почти со страхом отметил, как сильно обмелела река. На голубой стороне, где глубже, виднелись лежавшие на дне камни, а раньше их видно не было; на другой стороне, зелено-золотистой, вода вообще почти скрылась под поникшими камышами, они сгрудились в кучу, и возникало удручающее впечатление беспорядка. А лилии, всегда лежавшие на воде, теперь неловко торчали над ней.
И все это - солнце; не устоял перед его чарами и я, мысли приобрели другую окраску. Стыд, душивший меня за Мариан в тени деревьев, теперь исчез. Может, я понял, что перед природой природа бессильна, не знаю; но недобрые чувства к Мариан не могли долго гнездиться в моем сердце, оно смягчило критику, которую обрушил на нее мой разум, и получилось, что миловаться применительно к Мариан - это не самое последнее дело, каким может заниматься человек. Но выработать новый взгляд на вещи я не мог, честность не позволяла мне сказать: "Раз она милуется, значит, это хорошо", или "Другим миловаться нельзя, а ей можно". В конце концов, миловаться надо с кем-то, и если у нее есть...
Кажется, впервые я вспомнил о Теде Берджесе - ведь она милуется с ним! Эта мысль не доставила мне удовольствия. Кстати, где он? В поле шла уборка, но его там не было, это я определил с одного взгляда.
Я пошел к его помощникам.
- Мистер Берджес на ферме, - сказали они. - Есть срочная работенка.
- Какая? - спросил я.
Они заулыбались, но просвещать меня не стали.
До фермы было идти почти милю. Всякие мысли не давали покоя, и я пытался сосредоточиться на скирде, с каким удовольствием сейчас с нее покатаюсь - единственное, в чем я был твердо уверен. Милующиеся парочки, как на смешных открытках, все еще преследовали меня; картинка возникала передо мной и оскорбляла зрение, а потом и разум. Какая глупость, дурость, клоунада, люди превращаются в шутов, надо им втюриться, втрескаться... В лучшем случае, жалкое зрелище, но кому нужна жалость? Жалеть - значит смотреть на людей сверху вниз, а мне хотелось - снизу вверх.
Я открыл ворота во двор фермы и тут же увидел Теда - он выходил из конюшни. Как всегда махнул рукой - в этом жесте и шутка, и игра, и уважение ко мне и Брэндем-Холлу; хорошее приветствие. Рука, я успел заметить, совсем потемнела от загара - тут я ему завидовал. Как-то не вязался он со всей этой глупостью; миловаться - никак на него не похоже.
- Как дела, почтальон? - спросил он.
Да, он нарек меня почтальоном. Взрослые позволяют с детьми подобные вольности. Но когда с тобой вольничает лорд Тримингем - это приятно, а насчет Теда Берджеса я не был уверен.
- Все нормально, спасибо, - с прохладцей ответил я.
Он подтянул видавший виды кожаный ремень.
- Что-нибудь принесли? - спросил он.
Я протянул письмо. Он, как всегда, отвернулся от меня и стал читать, потом убрал листок в карман вельветовых брюк.
- Хороший малый, - сказал он. На моем лице появилось удивление, и он добавил: - Не обиделись, что я назвал вас хорошим малым?
- Нет, ничего, - с постным лицом ответил я. Наверное, сейчас - самая подходящая минута; и я услышал свой голос: - Боюсь, что больше приносить вам писем не смогу.
Рот его приоткрылся, на лоб набежали морщины.
- Почему?
Я объяснил: выздоровел Маркус, теперь убежать трудно.
Он выслушал меня с угрюмым видом, всю его живость как рукой сняло. Против воли я слегка злорадствовал: замешательство, кислая мина - так тебе и надо.
- А ей вы об этом сказали? - спросил он.
- Кому? - спросил я в ответ, надеясь еще больше его смутить.
- Мисс Мариан, кому же еще?
Пришлось признать, что нет.
- Ведь для нее эти записки очень важны. Что она скажет?
Я просто стоял, переминаясь с ноги на ногу, и он продолжал напирать.
- Она не будет знать, как быть, да и я тоже.
Я помолчал, потом сказал:
- А как раньше вы обходились без меня?
Тут он засмеялся:
- Да вы, я вижу, парень не промах. Трудно было, вот как.
Такой ответ меня устроил.
- Слушайте, - внезапно добавил он. - Вы ведь ей нравитесь, правда?
- Ну... вроде бы.
- И вам приятно ей нравиться, так?
Я согласился и с этим.
- И не хотелось бы разонравиться?
- Нет.
- А почему? - Он подошел ближе. - Почему вам это будет неприятно? Какая вам разница, нравитесь вы ей или нет? Где вы это почувствуете?
Он словно одурманил меня.
- Здесь. - И моя рука непроизвольно потянулась к сердцу.
- Значит, сердце у вас все-таки есть, - заключил он. - А я уж думал, что нет.
Я молчал.
- Понимаете, - продолжал он, - если вы перестанете носить письма, ей это не понравится. И к вам она переменится, попомните мое слово. Вы же этого не хотите?
- Нет.
- Для нее эти письма важны, и для меня тоже. Мы оба ждем их с нетерпением. Это не простые письма. Она будет скучать без них, и я тоже. Может, она даже будет плакать. Не хотите, чтобы она плакала?
- Нет.
- А заставить ее плакать - много не требуется, - сказал он. - Вы, может, думаете, что она гордая и холодная, но это не так. Раньше, когда вас не было, она часто плакала.
- Почему? - спросил я.
- Почему? Ни за что не поверите.
- Неужели из-за вас? - воскликнул я, но без негодования - просто был поражен.
- Из-за меня. Но я не нарочно, честное слово. Вы думаете, я неотесанный мужлан. Что ж, так оно и есть. Но она плакала оттого, что мы не могли встретиться.
- Откуда вы знаете?
- Потому что плакала и при встрече. Ясно?
Полной ясности не было, но суть я, кажется, понял. Во всяком случае, она плакала, и при этой мысли у меня самого на глаза навернулись слезы.
Я вдруг заметил, что дрожу, - его страстность вывела меня из равновесия, он пробудил во мне какие-то непривычные ощущения, заставил произнести сокровенные слова. Он это понял и сказал:
- Вы долго шли под солнцем. Идемте в дом, там прохладней.
Я предпочел бы остаться на воздухе, потому что инстинктивно чувствовал: в темной кухне со скудной мебелью, голыми, суровыми, потрескавшимися стенами, с полным отсутствием женского тепла, которое так любят дети, его преимущество будет чересчур явным. Он сильно взволновал меня, но носить письма я все равно больше не хотел.
- Я думал, вы в поле. - Я перешел на менее, как мне казалось, скользкую тему.
- Я и был в поле, - кивнул он. - Но пришлось вернуться, поглядеть, как тут Улыбка.
- А что, она болеет? - спросил я.
- Она в интересном положении.
- Как это понять? - спросил я. - Разве она выступает на скачках? - Я знал, что лошади бывают в разных положениях на скачках; может, ее положение как раз было интересным.
- Нет, не то, - коротко ответил он. - Она ждет жеребеночка.
- А-а, понятно, - закивал я, хотя ничего не понял. Некоторые стороны жизни были для меня тайной за семью печатями, хотя многие одноклассники в эту тайну якобы проникли и не раз предлагали просветить меня. Но эти стороны интересовали меня не сами по себе, а скорее как пища для воображения. Скажем, меня очень захватывала железная дорога, относительная скорость самых быстрых поездов; принципа же парового двигателя я не понимал и понять не стремился. Но сейчас мое любопытство зашевелилось.
- А почему она его ждет? - спросил я.
- Так решила природа, - последовал ответ.
- А она его хочет? Ведь ей же больно?
- Ну, теперь у нее нет выбора.
- Так чего же она раньше думала?
Фермер засмеялся.