- Я бы поехал в магазины Челлоу и Крошея, - вдруг решительно заявил Дэнис. - Они самые лучшие.
- Ничего подобного, Дэнис, - возразила его мать.
- Тримингем иногда покупает у них галстуки, - настаивал Дэнис.
- Разве Лео нужны галстуки?
- Я дарю ему галстук, если ты купишь его у Челлоу.
Мне снова стало жарко.
- Вот что, - предложила Мариан, - пусть каждый из нас что-нибудь подарит Лео, и если какая-то вещь не подойдет, виноваты будем все мы.
- Чур, штаны из моей казны! - неожиданно воскликнул Маркус.
- Ну, Маркус!
Шутку Маркуса встретили неодобрительно, он смутился, и его мать сказала:
- Лучше их подарю я, сынок.
И удивительное дело - лицо ее вдруг стало нежным.
Мариан заявила: она должна знать, что мне требуется, для этого придется изучить мой скудный гардероб. За что же мне такая пытка? Но когда она, стройная, в платье с оборками, все-таки появилась на пороге нашей комнаты, ведомая Маркусом, страхи мои как рукой сняло, я был в восторге! Каждый предмет моего туалета она разглядывала почти с благоговением.
- Как прекрасно заштопано! - воскликнула она. - У нас никто не умеет так штопать, а жаль!
Я не стал говорить, что одежду чинила моя мама, но Мариан, наверное, и сама догадалась. Она вообще быстро разбиралась что к чему.
- Одежда, что осталась дома, - это миф, верно?
- Миф? - эхом откликнулся я.
- Ну, то есть на самом деле ее нет?
Я кивнул, счастливый оттого, что Мариан вывела меня на чистую воду, и теперь моя тайна стала нашей общей. Чудесно, чудесно! Но как она узнала?
ГЛАВА 4
Поездка в Норидж оказалась поворотным пунктом: с нее все и началось. Самую поездку я помню плохо - было какое-то счастливое упоение, оно все поднималось и поднималось во мне, стремясь, подобно шампанскому, перелиться через край. Хождение по магазинам за одеждой всегда было для меня мукой, потому что к своей внешности я относился безо всякого тщеславия - да и откуда оно могло взяться? Я никогда не связывал мой внешний облик с моим "я", а тут вдруг понял, что эта связь есть - все увидели, что мне жарко, и стали надо мной подшучивать. Значит, от своей внешности никуда не денешься? Поначалу это открытие сильно встревожило меня. Но когда в магазине Мариан стала говорить, что это мне к лицу, а это нет (сомнения были ей неведомы), когда я понял, что главное для нее - как одежда будет смотреться, а не как носиться, во мне вдруг пробудилось некое сладостное чувство, впрочем, быстро угасшее. Нет, все-таки замечательно, что я - это я; но теперь во мне шевелилось и тайное довольство моей внешностью.
Мы пообедали в гостинице "Девичья головка" на Венсум-стрит, великое для меня событие - даже при жизни отца гостиница была нам не по карману; если мы ели не дома, то в лучшем случае шли в кабачок.
Из Брэндема мы выехали рано и уже к обеду почти разделались с покупками. Переднее сиденье экипажа потихоньку заполнялось свертками, пока совсем не скрылось под ними. Неужели почти все это - для меня?
- Хочешь нарядиться сейчас, - спросила Мариан, - или потерпишь до дому?
Я и теперь помню, как при этом вопросе заколебался; но в конце концов решил растянуть удовольствие, сказал, что подожду. В своей зимней одежде я совсем не чувствовал жары, хотя, наверное, в Норидже было жарко - под вечер мы подошли к термометру, и он показывал восемьдесят три, значит, днем было и того больше.
О чем же мы говорили, если в памяти запечатлелись взмахи крыльев, яркие блики, колебание воздуха, словно мимо пролетела птица? Какое-то парение, свободный полет, легкая игра красок, едва заметная на фоне неуемных солнечных лучей?
Казалось, все дело в ее присутствии, но когда после обеда она поехала по своим делам - а меня попросила провести часок в соборе, - чувство головокружительной радости не пропало. Отчасти, конечно, и потому, что я знал: скоро увижу ее снова; но никогда я не испытывал подобной гармонии с тем, что меня окружает. Все здание, устремленное ввысь к своей знаменитой куполообразной крыше, словно выражало мои чувства; а потом я вышел из прохладного полумрака в жаркий солнечный день и стоял, задрав голову, стараясь засечь малюсенькую точку, в которой вершина шпиля вонзается в небо.
О, altitudo! Мы договорились встретиться возле памятника сэру Томасу Брауну; я боялся опоздать и потому пришел раньше; экипаж с двумя лошадьми уже был на месте, кучер в знак приветствия махнул мне кнутом. Мне стало неловко залезать в экипаж и сидеть там одному, словно он мой, и я поболтался вокруг памятника с легким любопытством: а кто он такой, этот сэр Томас Браун? Наконец на другом конце площади я увидел ее. Видимо, она с кем-то прощалась, во всяком случае, мелькнула приподнятая шляпа. Мариан медленно шла мне навстречу, минуя редких в этот час прохожих, однако долго меня не замечала. Но вот заметила, взмахнула зонтиком с пышной оборочкой и ускорила шаг.
Мое духовное перерождение произошло в Норидже: именно там я, подобно освободившейся от кокона бабочке, впервые почувствовал крылья за спиной. Я вознесся к зениту, и этот факт был публично признан за чаем. Меня встретили приветственными возгласами, словно только и ждали моего появления. Вместо газовых горелок вокруг меня взметнулись сеющие влагу фонтаны. Пришлось встать на стул и крутиться, словно планета, все обозревали мой новый гардероб и отпускали восторженные или шутливые замечания.
- А галстук ты купила у Челлоу? - вопросил Дэнис. - Если нет, платить не буду!
У него, у него, успокоила брата Мариан. Кстати, потом я заметил, что на галстуке стояло другое имя: ведь мы обошли так много магазинов!
- Смотрите, он стал совсем хладнокровным! - сострил кто-то.
- Да, - подхватил другой, - хладнокровный и свеженький, как огурчик, и весь в огуречных тонах!
Они принялись обсуждать, какой оттенок у моего зеленого костюма.
- Лесно-зеленый! - воскликнул кто-то. - А может, это явился Робин Гуд?
Эта реплика привела меня в восторг - я сразу представил, как мчусь через лесную чащу с девицей Марианной.
- Ну, а чувствуешь ты себя по-новому? - спросил меня кто-то с притворным негодованием, словно я это отрицал.
- Да, - вскричал я, - я чувствую себя другим человеком!
Это не вполне соответствовало истине. Все засмеялись. Постепенно я перестал быть центром внимания - с детьми всегда так - и неловко слез с пьедестала, понимая, что мой час миновал; но какой час!
- Иди сюда, милый, - позвала меня миссис Модели, - дай посмотреть на тебя вблизи.
Чуть нервничая, я подошел к ней - исходивший из ее глаз луч, этот черный прожектор, всегда светивший с одинаковой силой и яркостью, притягивал меня, словно мотылька. Она прикоснулась к мягкой, тонкой ткани, потеребила ее.
- По-моему, эти дымчатые пуговицы из перламутра просто чудесны, а? Да, они здесь на месте, надеюсь, твоей маме они понравятся. Кстати, Мариан, - добавила она, поворачиваясь к дочери, словно я и мои дела больше для нее не существовали, - ты нашла время купить мелочи, о которых я просила? Они понадобятся мне на следующей неделе.
- Да, мама, - ответила Мариан.
- А себе что-нибудь купила?
Мариан пожала плечами.
- Нет. Это может подождать.
- Тянуть тоже не следует, - ровным тоном произнесла миссис Модсли. - В Норидже никого не навестила?
- Ни единого человечка, - ответила Мариан. - Мы и так еле управились, правда, Лео?
- Да, правда, - с готовностью подтвердил я, позабыв о часе, проведенном в соборе.
Из врага лето превратилось в друга: еще одно следствие поездки в Норидж. Я больше не боялся тепла, наоборот, упивался им, словно изучал новое явление природы. Мне нравилось смотреть, как оно, поблескивая, поднимается с земли и тяжело повисает в густых - как-никак июль - кронах деревьев. Видеть, как благодаря теплу все вокруг замирает - или это только кажется? - и погружается в глубокую дрему. Прикасаться к нему рукой, чувствовать его на горле и коленках - теперь они открыты для его объятий. Я жаждал погрузиться в него глубже, еще глубже, утонуть в нем, казалось, все полученное мной тепло как бы складывается в копилку, оно все сильнее обволакивает меня, и скоро я пробьюсь к его эпицентру, к самому его сердцу.
Зеленый костюм с пуговицами из дымчатого перламутра и открытым воротом, так ладно сидевший на мне, легкое и гладкое белье, тонкие гетры, едва защищавшие ноги от царапин, полуботинки (предмет моей особой гордости) - все это лишь первые шаги на пути к полному телесному единению с летом. Одну за другой я сброшу с себя все одежды - неизвестно, правда, в каком порядке, хотя этот вопрос и волновал меня. Какую часть туалета оставить напоследок? Мои представления о пристойности были смутными и неопределенными, как и все по части секса; но я со всей определенностью знал, что готов сбросить их вместе с одеждой и предстать перед природой во всем своем естестве, как дерево или цветок.