Илья Стогоff - Камикадзе стр 9.

Он засыпал под утро, просыпался с закатом и чуть не ежевечерне заволакивал в койку зеленоволосых рейверш.

Ему это было несложно: высокий, сероглазый, с мужественной челюстью. Курит исключительно "Житан" и "Голуаз". Такие, как он, обычно нравятся родителям девушек, с которыми встречаются.

Он жил, как хотел, слушал ту музыку, которая ему нравилась, и не желал ничего в своей жизни менять... менять все равно пришлось.

Началось все из-за легких драгс. Разумеется, из-за них. У него и было-то с собой... меньше двух граммов. Следователь сказал, что, согласно УК РФ, такое количество классифицируется как "хранение наркотиков в крупном или особо крупном размере". Срок – до пятнадцати лет.

Ночью в отделении, где держали Гребня, была попойка. Пьяные крепкозубые милиционеры раз в полчаса заставляли его выходить из камеры и показывать вновь прибывшим коллегам татуировки на теле... сережки в сосках... ухмылялись и говорили, что, когда Гребень доедет до зоны... уж там-то!..

Гребень не любил вспоминать о том эпизоде. Злился, когда Даниил расспрашивал о деталях.

До зоны он не доехал. Родители наняли дорогого адвоката и добились освобождения сына под залог. Вечером следующего дня Гребень уже стоял на перроне Витебского вокзала. Через три часа ехал в поезде по направлению к Минску. А через сорок восемь часов вышел на центральную площадь города Варшава.

После этого он почти пять лет прожил в Европе. Оттуда он вернулся таким, каким был теперь.

– Сколько ты за эти грибы заплатил?

– Тридцак.

– Баксов? – ужаснулся Артем.

– Нет, блядь, рублей!

– Почему так дорого?

– Да ладно, "дорого"! Поляну найти, грибы собрать, в город привезти... Между прочим, за все можно элементарно срок схлопотать.

– Разве за грибы сажают?

– Ха! Я когда в прошлом году последний раз в лес ездил, лично ментовскую машину в кустах видел. Стоит аккуратная машинка... веточками забросанная. А на крыше, как бы, мент с биноклем.

– Да?

– Хотя, говорят, если нарвать не одних поганок, а смешать их со всякими сыроежками, то можно отмазаться. Сказать, что, как бы, не разобрался, думал, лисички.

Гребень, давясь, запихивал в себя бутерброд с маслом, поверх которого аккуратно уложил сразу штук семь поганок.

– Я, как бы, стараюсь из лесу ничего не возить. Либо в городе у парней покупаю, либо уж прямо в лесу и ем. Одно плохо: в поезде накроет – хоть вешайся! Двери электрички хлопают, а я от страха чуть сознание не теряю.

– Я тоже один раз начал жрать грибы и дозу не рассчитал...

– И чего?

– Раза в два больше съел, чем мог. От жадности.

– Дай угадаю! Потом ты сутки блевал?

– Не... Очнулся через день. Стою в парадной и на лампочку смотрю. Она светит, а мне смешно! Яркая такая, необычная... А чего я перед этим делал сутки – не помню.

– К чему ты это?

– Ни к чему. Просто так.

– Неинтересные у тебя истории какие-то.

Артем двумя пальцами брал гриб за ножку, запихивал в рот и, стараясь не жевать, глотал.

– Вкусно хоть?

– Любишь бумагу жевать? Тогда вкусно.

Он скривился и хлебнул из графина с кипяченой водой.

– Ты б их сварил. Супчик бы сделал. Заодно бы и с ужином проблему решили.

– Не варят их, эти грибы. От варки из них весь смак уходит. Одна гадость токсичная остается.

Парни двигали челюстями и прислушивались к тому, что творится у них внутри.

– Давайте, может, видик посмотрим?

– Давайте лучше слышик послушаем!

– Кстати, Жирный, а что это за говно у нас по радио играет?

– Это не говно. Это "Scooter". Модная немецкая группа.

– Убери на хрен этих модных немецких козлов. Поищи нормальное чего-нибудь.

– Чем тебе музыка не нравится?

– Это не музыка, это издевательство над личностью. В Европе такую пердулу гомосексуальную сто лет уже никто не слушает.

Даниил еще раз отхлебнул из бутылки. Пиво успело нагреться и потеряло даже намек на приличный вкус. Он поставил пустую бутылку к раковине, взял еще одну и закурил.

Что за музыку нынче слушают в Европе, Гребень знал хорошо.

В Варшаве он пробыл недолго, дней пять. Ночевать приходилось в "хостеле" – крытом спортзале с серым от грязи бельем. Там жили несколько десятков волосатиков со всей Европы: художники, музыканты... анаша, круглосуточное пиво, групповой секс, пение под гитару, полное отсутствие комплексов... Стоимость – $2 в сутки.

Потом он поменял оставшиеся рубли и злотые на доллары, выпросил у девочки-польки с "Alamo Rent a Car" карту и, изучив ее, решил двинуть дальше.

Всего за тридцать пять дойчмарок он купил "Wochenend Ticket" – льготный "билет выходного дня", действующий с вечера пятницы и до утра понедельника. Этого достаточно, чтобы проехать Германию из конца в конец и оказаться в Голландии.

Он заплатил за туристическую визу и, сидя в вагоне второго класса для некурящих, много часов глазел на одинаковые аккуратные домики с одинаковыми аккуратными лужайками перед входом. В восемь вечера воскресенья он сидел в Роттердаме на набережной Мааса и пил холодный "Budweiser".

На данном этапе он отлично знал, чего хотел. Он хотел жить в собственной квартире, слушать музыку, которая ему нравилась, и никогда в жизни не общаться больше со жлобьем.

Через три месяца он уже мыл полы в чумазом кинотеатрике и жил в цокольном этаже частного дома на набережной. До рейв-пароходика "Штубниц" (ежедневные, кроме понедельника, вечеринки с "экстази", тощими голландскими фройляйн и непринужденным оральным сексом в кабинках туалетов) было рукой подать, а денег за мытье полов хватало, чтобы на уик-энд до полной отключки укуриться кампучийским гашишем. И никаких тебе пьяных омоновцев.

Со временем помимо гашиша попробовал он и модный кокаин, а из Роттердама съездил не только в соседние Бельгию с Францией, но добрался даже до Рима.

Садясь на поезд или рейсовый автобус, билет Гребень покупал не до конечной станции, а только на одну остановку вперед. При входе билет проверяли, он залезал внутрь и, стараясь не привлекать внимания, ехал столько, сколько нужно.

Купив как-то билет из Страсбурга до станции Киль (двадцать франков, полтора часа езды), он спокойно доехал до Марселя (шестьсот франков, двенадцать часов езды).

В Марселе он позагорал, покупался и, решив заработать денег на обратный билет, пришел в маленькое бистро, чтобы предложить услуги в качестве мойщика посуды.

Хозяин оглядел его, скривился и сказал, что отбросы вроде Гребня никогда и близко не подойдут к его заведению.

"Сумасшедший", – подумал Гребень и пошел наниматься в другое бистро, через дорогу. Реакция – та же самая. Обойдя за вечер еще полдюжины фаст-фудов, работы он так и не нашел.

Девчонка, с которой он познакомился на пляже и у которой остановился, смеялась и советовала в следующий раз, прежде чем идти к работодателям, снять хотя бы половину сережек, а прическу убрать под кепку или платок:

– То, что прокатывает в твоем квартале Красных фонарей, никогда в жизни не прокатит здесь. Да и вообще, наверное, нигде в Европе.

Сказанное удивило Гребня. Когда люди в России не понимали его татуировок и отовсюду торчащих сережек, это было понятно. Но когда точно так же реагировали на него европейцы...

Он выходил из дому, и матери, косясь на его прическу, непроизвольно прижимали детей к себе... полицейские провожали пристальными взглядами... охранники магазинов не отступали ни на шаг все время, пока он бродил между прилавков.

Плюс ко всему он был русский, и это просто чертовски осложняло жизнь. Под утро он с приятелями возвращался с вечеринки домой, их машину останавливал дорожный патруль, и после этого все ехали дальше, а он – в участок для проверки, не просрочена ли виза.

Попытавшись однажды разораться на копов, он провел после этого в полиции не положенные полтора часа, а почти двое суток. Камера была чистенькой, с простынями в голубую клеточку и трехразовым питанием. Охранник обращался к нему "Herr". Но – вы же понимаете – это все равно была тюрьма.

Пока он общался с обитателями сквотов и посетителями рейв-party, все было о'кей. Стоило попробовать общаться с рядовыми европейцами – и начинались проблемы.

В Австрии, в гостинице для студентов, дошло до того, что, оценив его внешний вид, в номере забыли сменить белье, оставшееся от предыдущих постояльцев. Это было чересчур, и Гребень устроил скандал.

Скандал вышел недолгим. Администратор вызвал секьюрити, а те, узнав, что он русский, заставили его предъявить документы, встать к стене, задрать руки и вывернуть карманы, а сами, радостно скалясь, переворошили весь его багаж.

Чувствуя, как на щеках проступают красные пятна, он спросил у охранников:

– В чем дело? В чем ваша fucking проблема?

– Наша проблема? У нас нет проблемы. Это у тебя, парень, проблема.

– Да? И какая же?

– Мы тебя, парень, здесь не ждали. Не приглашали. Такие парни, как ты, вообще нам здесь ни к чему. Что-нибудь не устраивает – обращайся в полицию. Причем лучше не в нашу, австрийскую, а у себя. В своей motherfucker стране...

Охранник усмехался и смотрел Гребню прямо в глаза. Он мечтал, чтобы Гребень дал ему в морду. Тогда из ситуации можно было выжать отличную, веселую драку.

Но Гребень не ударил его.

– Я обращусь. Я вернусь домой и обращусь. Но только не в полицию. Я обращусь в ракетные войска стратегического назначения. И вот тогда мы посмотрим, кто из нас прав...

Он собрал разбросанные вещи, вышел и по-хамски хлопнул дверью. Он до судорог сжимал кулаки и понимал, что его смешные угрозы никого на свете напугать не могут.