Женя Гранжи - Нефор стр 9.

Подойдя к пустующей стойке бара, Гарик обнаружил пиво давно выдохшимся, но на прежнем месте. Недопитой Катиной "отвёртки", конечно, не оказалось (рыжая бестия!) и они заказали её снова.

Одним махом осушив стакан, Катя указала маникюром в сторону выхода. Из коридорной темноты приближалась высокая и худая фигура. Гарик повернул голову и вгляделся. Фигура прошла в раскрытые двери бара и оказалась Наумовым.

Он выглядел расстроенным. Вяло переставляя ноги, приблизился к стойке и заказал линдоподобной барышне полтинник "Смирнова". Выпив, немного взбодрился и, разглаживая усы, вопросительно посмотрел на парочку:

– Может, ко мне пойдём? Продолжим там?

Сейшн не прошёл ещё и наполовину, но Гарика такой вариант устраивал. С Наумовым всегда было интересно – и пить, и разговаривать, и даже опохмеляться. Гарик кивнул, и оба синхронно обернулись на Катю. Она пожала плечами:

– Мне всё равно.

Троица прошла к гардеробу, оделась и, обернувшись в сторону глухо долбящих басов, выгрузилась из Nirvan’ы.

6

Звеня, прикупленными по пути портвейном и пивом, компания ввалилась в изветшалую наумовскую квартиру. Сонмища идей, песен, стихов и прочих творчеств, реализованных здесь, конкурировало в своём количестве разве что с тоннами выпитого на кухне алкоголя.

В ней и расположились.

Чистой посуды не нашлось. В раковине возвышалась джомолунгма тарелок с торчащими как ледорубы приборами. Катя с видом опытного альпиниста подошла к мойке, облачилась в висевший рядом фартук и забурлила краном. Наумов попытался протестовать, но она вручила ему пару вымытых гранёных и улыбнулась. Марк обезоруженно кивнул и со скрипом опустился на старый табурет. Приятно пахнуло кисловатой сладкостью. Гарик разлил портвейн, по Катиной просьбе ввернул в холодильник пиво и предложил:

– Ну? За Курта – не чокаясь, что ли?

– Да хватит тебе! – И Наумов чокнулся так, что едва не превратил стаканы в брызги с осколками.

Они звонко проглотили.

– Ты чего скис к вечеру?

Наумов, замявшись, прикурил и пожал плечами:

– Да так. Вспомнил…

– Вкус лимона?

Марк помолчал.

– Возраст свой вспомнил.

– И чего?

– Да ничего. Просто осознал, что я старше этого вашего Кобейна.

– Ну, и дальше что?

– Да ничего. – Он затянулся. – Полное ничего.

– Ну, ты выбрал на кого равняться… В моём возрасте он уже гениальную группу собрал.

– А в моём возрасте он уже умер. Врубаешься?

Гарик рассмеялся:

– И что теперь? Я через год так про Вишеса сказать смогу. А через три – про Кёртиса. А через пять…

– Ты не понимаешь, – перебил Наумов, – это не просто факт – это прочувствовать нужно.

– Чего прочувствовать-то?

Марк задумчиво погладил усы.

– Ты в Питере не был? Ну… Там есть район такой, Купчино называется. Самый южный. Большой – как два Градска. Так вот, там такое количество групп! – чуть ли не каждую неделю новая вылупляется. И ведь прелесть вся в чём – в Петербурге Купчино – это… Ну, как бы… центр рока, что ли… И, вместе с тем, жутко гопнический райончик. Там "Кино" записывали "Группу Крови", там… Ну, понял, в общем?

Гарик утвердительно кивнул и выклубил тучу дыма.

– Ну вот. Понимаешь, групп-то там много, но все – говно.

Марк внушительно помолчал, выжидая понимающую реакцию.

– Вообще все?

– Девяносто девять процентов. Говнари там дворовые, трёхаккордные.

Наумов вообще глубоко презирал эти три аккорда и сильно оскорблялся, когда при нём брали ре-минор сразу за минорным ля.

– Врубаешься? Там ремесленников – полные клубы. Талантливого музыканта – помазанника Божьего – там просто невозможно заметить, он тонет в этих девяносто девяти.

Он затушил сигарету и тут же прикурил следующую.

– Понимаешь, к чему веду?

– Догадываюсь. Я тоже должен был родиться не здесь.

– Твои попытки ещё впереди, – обнадёжил Наумов. – И панкуху ты рубить будешь не всегда.

– Ты уверен?

– Уверен. Если и будешь, то только за бабло. Что вряд ли, конечно…

– Это ещё почему? – напрягся Гарик.

– Потому что человек, играющий панк-рок в тридцать лет, – он либо болен, либо хорошо этим зарабатывает. В общем, твои попытки ещё будут. А мои, похоже, уже всё.

– Ты поэтому такой гружёный?

– Поэтому тоже. Но это фигня. Вот я зашёл сегодня на сейшне в туалет, и слышу – вы толпой в зале орёте. А мне туда даже не захотелось. Вот что самое хреновое: не штырит. Вот оно и накатило. Вот так зайдёшь поссать…

Он оборвался и посмотрел на Катю. Она шумела водой и не реагировала. Марк перешёл на шёпот:

– Вот так стоишь с членом в руках и понимаешь, что это всё, что у тебя, собственно, и есть. Это твой пожизненный "Оскар" – им только и размахивать.

– Но ты же пишешь, – посочувствовал Гарик. – Может, не всё ещё и…

– А-а-а! – отмахнулся Наумов. – Это всё по инерции. Ты же пишешь не потому что это кому-то нужно. Это талант. Он, сука, всю жизнь тебе переломает. Был бы, там… сантехником, или электриком. Понимаешь? По призванию. Каждый день твой талант признавали бы. Хоть в Купчино, хоть в Градске. А писать – это… Чушь это всё. Талант – это наказание. Сидит в тебе, падла, раком и терзает, грызёт каждый день.

– Раком? – не понял Гарик.

– Да, раком. Каждая строчка, каждая нота – опухоль. Зреет, болит, ноет, спать не даёт. Изнываешь, мучаешься. Пока не запишешь её – на диктофон, там, или в книжку записную – ходишь и болеешь, спишь через раз. Записал, из себя вырвал, – и легче. Только ненадолго. И потом всё по новой. Вот и режешь себя постоянно. – Он кивнул на бутылку. – Только химиотерапия помогает.

Гарик разлил по стаканам остатки. Выпив, похлопал себя по карманам:

– Блин, сигарет забыли взять.

– Да кури мои, у меня пока есть.

Гарик прикурил и затряс пальцем:

– А я в призвание верю. Ты как-то больно уничижительно про сантехника… У каждого есть талант – да. И мера таланта, само собой, разная бывает. Но это не всё. Есть ещё призвание.

– Так я и не спорю. О том и говорю.

– Погоди, я о другом. Я эту мысль давно вывел. Люди, по своему призванию, делятся на два типа. Ты сейчас говоришь про талантливых и бесталанных. А по-моему, старая твоя мысль вернее была: есть те, кто обеспечивает будущее количественно – продолжатели рода, и есть улучшатели – которые обеспечивают качество этого будущего. И то, и другое – важно. Причём, одинаково важно. И в каждом человеке… в тебе, кстати, тоже, – он ковырнул пальцем воздух, – оба этих начала присутствуют. Здесь уже вопрос твоей свободы. Свободы выбора. Выбираешь семью – жертвуешь творчеством, самореализацией. Ты вот выбрал наоборот. Может, была бы у тебя жена, ты бы себя сейчас так погано не ощущал.

Наумов грустно вынул из-под стола вторую бутылку портвейна и стал задумчиво колупать её ножом.

– Хотя талант необходим и там, и там, – продолжал Гарик. – Тем более – он вскинул указательный палец – в вопросах личных. Так-то.

– Хочешь сказать, я ошибся?

Наумову никак не давалась пробка и он начал раздражённо кряхтеть.

– Хочу сказать, что все ошибаются. Это сложно. Ты, конечно, не ошибся. Но мне кажется, что для тебя это как раз плохо.

– Почему? – повернула вдруг голову Катя.

Гарик изумился:

– Потому что ему теперь плохо. Если человек лишённый таланта ошибается в выборе и начинает творить, то на выходе, разумеется, получается полнейшая хрень. Но от этого никто кроме него самого не страдает. Хотя и это – совсем не обязательно.

Гарик уронил пепел на стол и ткнул пальцем в сторону коридора:

– Вон, Дуст! Писать не умеет, но пишет. И петь не умеет, а поёт. У нормальных людей от его пения кровь из ушей льётся, а ему по барабану. Только Дуст это дело бросит, когда свою женщину встретит. Ему это легко будет, потому что бросать особо нечего – там и так таланта ноль.

Катя покорила тарелочный эверест и внимательно смотрела на Гарика, вытирая руки не знавшим стирки полотенцем. Марк молчал и воевал с пробкой.

– А если человек выбирает семью, это разве может быть ошибкой?

Гарик убеждённо кивнул, выпуская носом дым.

– Конечно. Быть семьянином – тоже талант. Только в этом вопросе ошибка может обернуться катастрофой ещё и для других.

– Не согласна. Не всегда, – уверенно бросила Катя, подходя к холодильнику с пивом.

– Всегда. Вот представь: человек от природы лишён всех важнейших для семьянина качеств. И выбирает семью. Ему бы картины писать, а он детей рожает. И что?

– И что? – Катя протянула Гарику холодную "тройку".

– А то! Кроме его клонов – носителей ген – и несчастного супруга больше ничего из этого не выйдет.

Он открыл пиво и вернул его Кате. Наумов уже тихо матерился, тужась открыть портвейн. Гарик выхватил из его рук нож и одним движением откупорил бутылку.

– А что, два таланта в одном никогда не сходятся? – не унималась Катя.

– Это исключения. Для подтверждения правила. Это про гениев. А на гениев я бы равняться не рискнул.

Наумов исподлобья бросил на Гарика расстроенный взгляд. Катя вопросительно изогнула бровь:

– А ты кто? Продолжатель или улучшатель?

Гарик улыбнулся ей, поднялся со стула и поцеловал. Катя задумчиво и отстранённо ответила. Он снова похлопал себя по карманам:

– Так, я всё-таки схожу за сигаретами. Скоро всё скурим.

– Пятница, вечер, – напомнил Марк.

– Ничего, – улыбнулся Гарик, – постараюсь выжить.

Он оставил Катю, занявшую его нагретое место, общаться с еле живой легендой и вышел на улицу.