Всего за 249 руб. Купить полную версию
Как бороться с похмельем он знал хорошо. После непременного крепкого сна и логичных водно-очистительных процедур Наумов похмелялся куриным бульоном. На такой случай в его холодильнике всегда имелась литровая банка наваристого лекарства. Гарик же предпочитал пиво и Марк, зная это, всегда старался приберечь бутылочку на утро. Так он поступал всегда, чем и снискал дополнительную любовь всех, кто заглядывал к нему на кухню больше, чем на час.
Пить Гарик всё-таки не стал. А Наумов звучно проглотил водку. Гарик расслышал, как живительно прошла она по пищеводу. Марк выудил вилкой жирную кильку, закусил и передёрнул плечами.
– Хорошая девочка, – жуя, буркнул он и кивнул на дверь.
– Угу.
– Была у меня одна, – он покрутил в воздухе вилкой, – петербургская муза. В сквоте тусила всё время. За мной как хвост бегала. А я – от неё. Всё заговорить пыталась.
– Нормальная?
– Ну, так…
– И чего?
– Да ничего. Странная баба. Я ей так ни слова и не сказал, пока она сама на другого гения не переключилась.
– Почему?
– Что почему?
– Молчал, в смысле?
Наумов с отвращением закурил:
– А мне нечего сказать человеку, который в метро спускается на экскалаторе, а в кофейне пьёт экспрессо.
– А-а-а, – понимающе протянул Гарик.
– Твоей не чета.
– Это верно.
Душу Наумова до глубины оскорбляли три вещи: несправедливость, тёплое пиво и неуважение к русскому языку. Последнее перенял у него Гарик, и до определённого момента делал несдержанные замечания, подтачивая с людьми отношения. Особенно это не нравилось девушкам.
Как-то раз пьяный Дуст натягивал на плечи рюкзак и тихо матерился:
– Бля, не одеть никак, – кряхтел он и дышал как Дарт Вейдер.
– Не одеть, а надеть, – заметил Гарик.
– Иди ты на хуй, – отмахнулся Дуст.
– Ты вообще русский? Или как?
– Вот я тебе по-русски и говорю: иди на хуй.
Это, как ни удивительно, был единственный раз, когда Дуст позволил себе мат в общении с ним и Гарик тогда сильно удивился. С тех пор он скрипел зубами, когда его приглашали на чьё-нибудь день рождение или предлагали вкусное кофе. Но стоически молчал.
В дверях показалась растрёпанная Катя.
– Доброе утро, – выгнулась она кошкой. – Чего варите?
Она подошла к плите и застыла, глядя в кастрюлю.
– Струны, – пояснил Гарик.
Катя сделала понимающее лицо:
– Вот оно что… Макароны закончились, да?
Наумов молчал и сосредоточенно жевал кильку. Гарик снисходительно улыбнулся:
– Новых в городе купить негде. Поэтому старые периодически вывариваются – для чистого звука.
Катя кивнула, мгновенно потеряв интерес, и повернулась к Наумову:
– Марк, у тебя найдётся полотенце?
Полотенце нашлось. И оказалось чистым.
Когда Катя вернулась из ванной, Гарик, всё-таки похмелившийся, был снова пьян. Он держал в руках гитару и, крутясь на табуретке, самозабвенно диктовал под аккомпанемент свежесваренных струн: "Вот настало утро, я как заново родился. Всех ещё тошнит, а я уже опохмелился…" Наумов мотал головой в такт и подстукивал спичечным коробком, как шейкером.
Похмеляться водкой после портвейна – рисковая интрига: никогда не угадаешь кульминацию. Гарик об этом знал, но в часы похмелья предпочитал забывать.
Катя вытирала волосы и молча наблюдала за кухонным концертом. Добродушие на её посвежевшем лице сменялось усталой смиренностью.
Когда звёзды рок-н-ролла после финального аккорда снова переключились на бутылку, она приблизилась к Гарику и обвила его шею вкусно пахнущими после душа руками:
– Игорёш, ты меня проводишь?
Он поднял на неё размытые зрачки:
– Куда?
– Домой, – усыпляюще ответила она.
– А как же. Конечно. Сейчас допьём и пойдём.
Он взял рюмку и, забыв чокнуться с Марком, лихо опрокинул в себя потеплевшую водку.
После первой бутылки появилась вторая. Наумов творил чудеса: из ниоткуда на столе появлялись маринованные помидоры, солёные огурцы и кабачковая икра. Катя сновала по микроскопической кухне. Подкладывала еду, меняла тарелки, намывала посуду, поминутно рекламировала закуски и сдерживала размашистые движения пьяных рук, благодаря чему посуда оставалась целой. Пили и пели. Пели и снова пили.
Во время очередной музыкальной паузы Катя на минуту исчезла в комнате, предварительно попытавшись выяснить у Наумова местонахождение телефона. Тот нечленораздельно промычал и махнул рукой в сторону коридора. После чего, упав по инерции лбом на стол, авторитетно захрапел.
К концу второй, неожиданно оказавшейся последней, бутылки Гарик уже не попадал рюмкой в рот, тормошил Наумова и, кусая маринованные помидоры, орошал соком стены. Наконец, смирился с лежащим собутыльником и последнюю рюмку уже не предлагал. Выпил сам. Обе.
Вернувшись из комнаты, Катя вдумчиво оценила обстановку, убрала со стола рюмки, ножи, вилки, и натянула на Гарика кеды с косухой.
– Пошли, мой хороший. Я такси вызвала.
Сил на споры у Гарика не было, и он послушно вывалился из квартиры.
Машина ждала у подъезда. Дважды промахнувшись, Гарик загрузился в салон.
Притормозив у Катиного дома, водитель проникся сочувствием к хрупкой девушке и заглушил двигатель. Вдвоём они подняли ко всему и вся безучастное неформальное тело на четвёртый этаж. Между третьим и вторым тело вырвало на таксиста.
Стоял ясный субботний день.
7
Все выходные Гарик провалялся в кровати. Катя отпаивала его валерьянкой и углём, каждые полчаса меняя тазик возле кровати. Есть не получалось.
К вечеру воскресенья Гарик с опаской осилил тарелку наваристых щей и понял, что снова бросил пить. Он с благодарной виноватостью смотрел на бегающую вокруг него девушку и думал: "Она ли это? Та, что присматривает и убирает за ним. Та, которая до гробовой доски…" Чувство стыда нарастало и душило с такой силой, что ночью он превзошёл сам себя. Катя рычала, кусала и рвала простыни. А утром не поехала в институт и, измученная, крепко спала на краю постели, раскинувшись морской звездой.
Так было и на следующую ночь. И на следующую за следующей. И на следующую за ней… Они выжимали друг из друга всё, не оставляя шанса одиночеству и голове, и к маю страсть, сменяемая ещё большей страстью, устаканившись, вышла в ровную плоскость.
Так прошла весна.
В июне Градск напоминал запущенную цветочную клумбу. Серые по весне, летом улицы обрастали берёзовой листвой. Скверы начинялись одноцветными людьми и бордовыми кляксами на асфальте. Воздух пах сиренью и Катиными духами, а из музыкальных киосков мечтательно разлетались звуки дебютного альбома Роберта Майлза.
Левински делала оральный секс Клинтону. Ельцин с Зюгановым ненавидели друг друга, готовясь к главной политической схватке в истории новой России.
Телевизор веселил резиновыми кандидатами в президенты и призывал проявлять гражданскую сознательность под угрозой проигрыша. В рамках единого музыкального тура выступали Гребенщиков и Аллегрова, Бутусов и Киркоров, Кинчев и Винокур.
Во всей этой мешанине Гарик по-прежнему переворачивал в плеере заезженный 90-минутный "BASF", бесконечно меняя "Dookie" на "Insomniac" и наоборот. Жажда жизни рвалась из него с мощью брандспойта и равнозначного применения этой силе не находилось. Временами он даже подумывал реанимировать "Боевой Стимул" – с тем самым Пауком, которого так рекламировал пьяный Дуст.
Добросовестная Катя была поглощена сессией и третью неделю курсировала между библиотекой, вузом и кроватью. Решив не мешать её профессиональному становлению, Гарик круглые сутки наматывал круги по Градску, пытаясь обилием газетных статей создать видимость бурлящей культурной жизни города. В редакции от него уже отмахивались: "Ты сдурел? У нас твоих материалов – на месяц вперёд. Забыл, где живёшь? Угомонись, не в Петербурге, блин". Избавиться от Гарика сумели, лишь вручив ему под автограф гонорар за два месяца вперёд.
Заняться стало нечем. Наумов был в Питере: старые друзья вызвали его посетить какой-то "мегаколоссальный рок-фест", Дуст мотал пятнадцать суток за "хулиганку", Зи-Зи-Топ как собеседник был не намного содержательнее Герасима, а ближайший сейшн "поисковики" обещали почти через три недели.
Промаявшись бездельем два дня, Гарик решил выплеснуть накопившиеся килотонны старым добрым способом и вызвонил Вентиля.
Вентиль, хоть и не был музыкантом, выпить любил не меньше. Намертво лишённый слуха и чувства ритма, он с уважением относился ко всем группам городской неформальной сцены и охотно выручал музыкантов деньгами, алкоголем и сигаретами. Само собой, безвозмездно. За покойного Костю Градова и вовсе расшиб бутылкой чужой череп.
Несмотря на круглосуточное наличие в кармане пожарного артефакта, конфликтным Вентиль не был. Даже наоборот. Отзывчивость и сила составляли всё его своеобразие. И кастет его не знал затылков кроме тех, с которых при ударе слетали кепки-уточки.
Одинаковые для гопников, внешне музыканты Градска отличались от тусовщиков.
Музыканты редко увешивали себя чужой символикой. Наумов любил повторять: "Если хотите испортить отношения с музыкантом, просто скажите ему, на что похожа его музыка. Ничто не оскорбит его больше сравнения. Даже с великими. А если не так – значит, не подал виду. Или вовсе – не музыкант, а лабух, конвейерный продукт". Гарик ограничивался "Нирваной". Дуст – Летовым и "ДДТ". Наумова кроме капельной пусеты в левом ухе вообще не выдавало ничего.