- Слепо-ой? - протянула она нараспев, и голос ее дрогнул, как будто это грустное слово, тихо произнесенное мальчиком, нанесло неизгладимый удар в ее маленькое женственное сердце. - Слепо-ой? - повторила она еще более дрогнувшим голосом, и, как будто ища защиты от охватившего всю ее неодолимого чувства жалости, она вдруг обвила шею мальчика руками и прислонилась к нему лицом.
Пораженная внезапностью печального открытия, маленькая женщина не удержалась на высоте своей солидности, и, превратившись вдруг в огорченного и беспомощного в своем огорчении ребенка, она, в свою очередь, горько и неутешно заплакала.
VI
Несколько минут прошло в молчании.
Девочка перестала плакать и только по временам еще всхлипывала, перемогаясь. Полными слез глазами она смотрела, как солнце, будто вращаясь в раскаленной атмосфере заката, погружалось за темную черту горизонта. Мелькнул еще раз золотой обрез огненного шара, потом брызнули две-три горячие искры, и темные очертания дальнего леса всплыли вдруг непрерывной синеватою чертой.
С реки потянуло прохладой, и тихий мир наступающего вечера отразился на лице слепого; он сидел с опущенною головой, видимо, удивленный этим выражением горячего сочувствия.
- Мне жалко… - все еще всхлипывая, вымолвила наконец девочка в объяснение своей слабости.
Потом, несколько овладев собой, она сделала попытку перевести разговор на посторонний предмет, к которому они оба могли отнестись равнодушно.
- Солнышко село, - произнесла она задумчиво.
- Я не знаю, какое оно, - был печальный ответ. - Я его только… чувствую…
- Не знаешь солнышка?
- Да.
- А… а свою маму… тоже не знаешь?
- Мать знаю. Я всегда издалека узнаю ее походку.
- Да, да, это правда. И я с закрытыми глазами узнаю свою мать.
Разговор принял более спокойный характер.
- Знаешь, - заговорил слепой с некоторым оживлением, - я ведь чувствую солнце и знаю, когда оно закатилось.
- Почему ты знаешь?
- Потому что… видишь ли… Я сам не знаю почему…
- А-а! - протянула девочка, по-видимому, совершенно удовлетворенная этим ответом, и они оба помолчали.
- Я могу читать, - первый заговорил опять Петрусь, - и скоро выучусь писать пером.
- А как же ты?.. - начала было она и вдруг застенчиво смолкла, не желая продолжать щекотливого допроса. Но он ее понял.
- Я читаю в своей книжке, - пояснил он, - пальцами.
- Пальцами? Я бы никогда не выучилась читать пальцами… Я и глазами плохо читаю. Отец говорит, что женщины плохо понимают науку.
- А я могу читать даже по-французски.
- По-французски!.. И пальцами… какой ты умный! - искренне восхитилась она. - Однако я боюсь, как бы ты не простудился. Вон над рекой какой туман.
- А ты сама?
- Я не боюсь; что мне сделается.
- Ну, и я не боюсь. Разве может быть, чтобы мужчина простудился скорее женщины? Дядя Максим говорит, что мужчина не должен ничего бояться: ни холода, ни голода, ни грома, ни тучи.
- Максим?.. Это который на костылях?.. Я его видела. Он страшный!
- Нет, он нисколько не страшный. Он добрый.
- Нет, страшный! - убежденно повторила она. - Ты не знаешь, потому что не видал его.
- Как же я его не знаю, когда он меня всему учит.
- Бьет?
- Никогда не бьет и не кричит на меня… Никогда…
- Это хорошо. Разве можно бить слепого мальчика? Это было бы грешно.
- Да ведь он и никого не бьет, - сказал Петрусь несколько рассеянно, так как его чуткое ухо заслышало шаги Иохима.
Действительно, рослая фигура хохла зарисовалась через минуту на холмистом гребне, отделявшем усадьбу от берега, и его голос далеко раскатился в тишине вечера:
- Па-ны-чу-у-у!
- Тебя зовут, - сказала девочка, поднимаясь.
- Да. Но мне не хотелось бы идти.
- Иди, иди! Я к тебе завтра приду. Теперь тебя ждут и меня тоже.
VII
Девочка точно исполнила свое обещание и даже раньше, чем Петрусь мог на это рассчитывать. На следующий же день, сидя в своей комнате за обычным уроком с Максимом, он вдруг поднял голову, прислушался и сказал с оживлением:
- Отпусти меня на минуту. Там пришла девочка.
- Какая еще девочка? - удивился Максим и пошел вслед за мальчиком к выходной двери.
Действительно, вчерашняя знакомка Петруся в эту самую минуту вошла в ворота усадьбы и, увидя проходившую по двору Анну Михайловну, свободно направилась прямо к ней.
- Что тебе, милая девочка, нужно? - спросила та, думая, что ее прислали по делу.
Маленькая женщина солидно протянула ей руку и спросила:
- Это у вас есть слепой мальчик?.. Да?
- У меня, милая, да, у меня, - ответила пани Попельская, любуясь ее ясными глазами и свободой ее обращения.
- Вот, видите ли… Моя мама отпустила меня к нему. Могу я его видеть?
Но в эту минуту Петрусь сам подбежал к ней, а на крыльце показалась фигура Максима.
- Это вчерашняя девочка, мама! Я тебе говорил, - сказал мальчик, здороваясь. - Только у меня теперь урок.
- Ну, на этот раз дядя Максим отпустит тебя, - сказала Анна Михайловна, - я у него попрошу.
Между тем крохотная женщина, чувствовавшая себя, по-видимому, совсем как дома, отправилась навстречу подходившему к ним на своих костылях Максиму и, протянув ему руку, сказала тоном снисходительного одобрения:
- Это хорошо, что вы не бьете слепого мальчика. Он мне говорил.
- Неужели, сударыня? - спросил Максим с комическою важностью, принимая в свою широкую руку маленькую ручку девочки. - Как я благодарен моему питомцу, что он сумел расположить в мою пользу такую прелестную особу.
И Максим рассмеялся, поглаживая ее руку, которую держал в своей. Между тем девочка продолжала смотреть на него своим открытым взглядом, сразу завоевавшим его женоненавистническое сердце.
- Смотри-ка, Аннуся, - обратился он к сестре с странною улыбкой, - наш Петр начинает заводить самостоятельные знакомства. И ведь согласись, Аня… несмотря на то что он слеп, он все же сумел сделать недурной выбор, не правда ли?
- Что ты хочешь этим сказать, Макс? - спросила молодая женщина строго, и горячая краска залила все ее лицо.
- Шучу! - ответил брат лаконически, видя, что своей шуткой он тронул больную струну, вскрыл тайную мысль, зашевелившуюся в предусмотрительном материнском сердце.
Анна Михайловна еще более покраснела и, быстро наклонившись, с порывом страстной нежности обняла девочку; последняя приняла неожиданно бурную ласку все с тем же ясным, хотя и несколько удивленным взглядом.
VIII
С этого дня между посессорским домиком и усадьбой Попельских завязались ближайшие отношения. Девочка, которую звали Эвелиной, приходила ежедневно в усадьбу, а через некоторое время она тоже поступила ученицей к Максиму. Сначала этот план совместного обучения не очень понравился пану Яскульскому. Во-первых, он полагал, что если женщина умеет записать белье и вести домашнюю расходную книгу, то этого совершенно достаточно; во-вторых, он был добрый католик и считал, что Максиму не следовало воевать с австрийцами, вопреки ясно выраженной воле "отца-папежа" . Наконец, его твердое убеждение состояло в том, что на небе есть бог, а Вольтер и вольтерьянцы кипят в адской смоле , каковая судьба, по мнению многих, была уготована и пану Максиму. Однако при ближайшем знакомстве он должен был сознаться, что этот еретик и забияка - человек очень приятного нрава и большого ума, и вследствие этого посессор пошел на компромисс .
Тем не менее некоторое беспокойство шевелилось в глубине души старого шляхтича, и потому, приведя девочку для первого урока, он счел уместным обратиться к ней с торжественною и напыщенною речью, которая, впрочем, больше назначалась для слуха Максима.
- Вот что, Веля… - сказал он, взяв дочь за плечо и посматривая на ее будущего учителя. - Помни всегда, что на небе есть бог, а в Риме святой его "папеж". Это тебе говорю я, Валентин Яскульский, и ты должна мне верить, потому что я твой отец, - это primo .
При этом последовал новый внушительный взгляд в сторону Максима; пан Яскульский подчеркивал свою латынь, давая понять, что и он не чужд науке и в случае чего его провести трудно.