Зубков Борис Васильевич - Неопалимая купина стр 8.

Хозяйственный отдел был обширным, и она медленно бродила по нему, разглядывая всякие нужные и ненужные вещи. Но, разглядывая товары, Иваньшина думала совсем не о них, а о девушке в фирменном халатике со значком, которая стояла у входа на контроле. Лицо ее показалось Антонине Федоровне знакомым: кажется, именно эту девочку два года назад по ее настоянию исключили из школы, поймав в раздевалке с сумкой, набитой чужими шарфами и шапочками. После больницы Иваньшина никак не могла припомнить ее фамилии, да и лицо стерлось в памяти, но сейчас показалось: она. Настолько вдруг и настолько ясно показалось, что директриса сказала, проходя мимо: "Здравствуй, Трошина", но ответа не получила. И теперь, бродя вдоль стоек, в ячейках которых были навалены товары "для дома, для семьи", все время думала, Трошина это или не Трошина и правильно ли она поступила тогда, настояв на ее исключении.

Эти мысли настолько занимали ее, что ни о чем ином уже не думалось. Она машинально бродила по отделу, машинально брала в руки различные предметы, машинально разглядывала их и ставила на место. Правильно она тогда поступила или сгоряча, не учитывая ни возраста, ни личности провинившейся, - вот о чем думала она, и вывел ее из этой задумчивости девичий голос:

- А в сумке что у вас спрятано?

Иваньшина очнулась от размышлений и по тону, по голосу узнала: Трошина. Только имени никак вспомнить не могла.

- Здравствуй, Трошина. Не узнаешь меня?

- Я спрашиваю, что у вас спрятано в сумке, гражданка.

- Ничего. - Иваньшина была выбита из привычного состояния агрессивностью интонаций и отвечала растерянно. - Зачем же ты так, в таком тоне?

- Откройте сумку.

- Что с тобой, Трошина? - тихо спросила она. - Не терпится продемонстрировать власть?

- Требую открыть сумку! - Продавщица повысила голос. - Вера Тимофеевна, Люба, Лара, подите сюда! И милиционера пригласите.

- Как тебе не стыдно, Трошина. - У Иваньшиной потемнело в глазах. - Я директор школы…

- Откажетесь открыть сумку - отберем силой. Понятно?

Антонина Федоровна задрожавшими руками открыла сумку и, перевернув, вытряхнула ее содержимое на пустой прилавок. Посыпались монетки, кошелечек, шариковые ручки, платочек и копеечная пластмассовая мыльница.

- Вот, видите? Все видите? - с торжеством закричала продавщица. - А где чек на оплату?

- Чек?.. - Иваньшина окончательно растерялась, в голове туго застучали молоточки. - Я не знаю. Наверно, я машинально…

К этому времени на подмогу Трошиной уже подтянулись другие продавщицы. Милиционера, правда, не было, но зато группа с директором школы в центре стала быстр обрастать любопытными.

- Тихо! - громко сказала старшая продавщица. - Вы оплатили товар, гражданка?

- Вероятно, нет, но…

- Воровка! - звонко крикнула Трошина. - Подруги, я четвертый день за нею это замечаю.

- Какой четвертый, что ты, я же не хожу сюда…

- А где тогда чек? Чек где, спрашиваю?

- Помолчи, Трошина. Я спрашиваю вас, гражданка, вы оплатили покупку?

- Кажется, нет. Кажется, я забыла. Я стала забывать, я лежала в больнице.

- Значит, товар вы не оплатили. Так?

- Я же говорю, воровка она!

- Замолчи, Трошина! - оборвала старшая. - Придется пройти к директору. Мы составим акт…

Острая боль раскаленной спицей вновь вонзилась в спину. Перед глазами полыхнуло пламя, и бывший старший лейтенант Иваньшина грузно сползла на пол.

Та же больница и тот же врач, те же резкие и быстрые сестрички, по вечерам, когда уходило начальство, бесконечно долго болтавшие по телефону ("А он что?.. А она что?.."). И даже палата оказалась той же, только сама Антонина Федоровна стала иной. Заговорила, правда, уже на второй день, а вот ноги и ощущались чужими, и стали чужими, словно она утратила не только силу, но и власть над ними.

- Быстро вы к нам вернулись, - вздохнул заведущий отделением.

Он был не просто заведующим и даже не просто хорошим специалистом: он был фронтовиком, и Иваньшина испытывала к нему безграничное доверие. Вероятно, это и сыграло решающую роль в том, первом случае, но теперь одной ее веры было уже недостаточно. Доктор наблюдал, хмурился, советовался, устроил консилиум, а после него вызвал Олега Белякова.

- Лекарство сможете достать?

- Если оно в природе водится.

- Водится, только не в нашей, к сожалению, и официальный рецепт на него я выписывать не имею права. А неофициальный - вот он.

- К этому неофициальному хорошо бы официальное письмо, - сказал Олег. - Так, на всякий пожарный.

- На чье имя?

- В Комитет ветеранов. Уж если они не помогут…

- Тогда и руки по швам? - сердито спросил врач, принимаясь писать официальное письмо.

- Тогда в другой комитет напишем, - улыбнулся Беляков.

С официальным письмом и неофициальным рецептом Олег отправился сам. Упросил в лаборатории, где работал, дать ему три дня в счет донорских и уже на следующий день вылетел в Москву. А через два дня явился с лекарством на полный курс лечения.

- Как это вам удалось? - ахнул невропатолог.

- Нет проблем, доктор, есть лишь разные пути к их разрешению.

- И все же? - допытывался доктор. - В два дня вы совершили невозможное.

- И в два часа, - уточнил Олег. - Знаете Вельяминова Валентина Георгиевича? Ну членкора, лауреата, депутата…

- Биолога? Знаю, труды его читал.

- Так вот, я с самолета - прямо к нему. Главное было дома его застать, а остальное - семечки, как говорится.

- Вы же с того света ее вытащили, - патетически воскликнул врач. - С того света!

- Сочтемся.

Сочлись для всех незаметно и неожиданно. Узнав от доктора, кому обязана спасением, Антонина Федоровна не смогла сдержать слез.

"А имя у тебя все равно девчоночье, академик…"

- Ладно, тетя Тоня, кончай реветь, - сердито сказал Олег.

- Не буду, Олег, не буду, - прошептала она, поспешно вытирая слезы. - Как он выглядит-то? Толстый? Очень постарел?

Он впервые назвал ее тетей, впервые обратился на "ты", впервые позволил себе командные нотки, а Иваньшина вроде бы и не заметила ничего. То ли ослабела, то ли думала о военкома-товском подвале, то ли отношения их, вызрев, естественно, сами собой должны были перейти в иное качество.

Швейцарское лекарство, которое с помощью бывшего лейтенанта Вельяминова раздобыл и привез Олег, почти поставило Антонину Федоровну на ноги. Почти потому, что она вновь обрела власть над ними, хоть, правда, и весьма ограниченную, а вот силу обрести ей так и не удалось. Колени дрожали и подгибались, и Иваньшина ходила теперь только с костылями. И, несмотря на то что врач всячески обнадеживал ее, она точно знала, что от костылей ей уже не избавиться. Это было страшно, и все же в панику бывший командир стрелковой роты не ударилась: если ее спаситель Олег Беляков исповедовал убеждение, что проблем нет, а есть лишь различные пути их разрешения, то она до сей поры свято веровала во фронтовую заповедь: никогда не сдаваться. В конце концов есть соседи, есть тылы, есть резервы, есть командир, у которого на крайний случай можно попросить поддержки огнем, если уж совсем станет невмоготу. Под поддержкой огнем с некоторого времени она стала понимать аккуратно вычищенный "вальтер" с полной заряженной и запасной обоймами, с тремя десятками патронов россыпью, которые хранились в верхнем ящике комода под старыми газетами, письмами и фотографиями. К его последней помощи она всегда могла прибегнуть, если дойдет до точки, если откажут ноги и перестанет слушаться язык, потому что и у нее, как и у Олега, тоже никого из родственников на этом свете не числилось. И поэтому Антонина Федоровна, приняв свое полупарализованное тело как данность и волей подавив отчаяние, сосредоточила все свои силы на трех вопросах.

Первый касался злосчастной истории с пластмассовой мыльницей, о которой никто ничего так и не узнал, потому что она никому ничего не сказала. Вначале, когда язык еще с огромным трудом шевелился во рту, Антонина Федоровна много и всегда с острой и горькой обидой думала о чудовищном позоре, который обрушила на нее бывшая ученица. В тот период Иваньшина непременно добиларь бы строгого наказания продавщицы Трошиной, но язык тогда не подчинялся ей, и гнев постепенно утихал. Память, к счастью, у нее не пострадала, и, старательно вороша сейчас ту давнюю историю с исключением девочки, Антонина Федоровна начала допускать и вероятность собственной ошибки. Она отчетливо помнила, как рыдала в кабинете Трошина, как уверяла всех, что хотела только подшутить над подругами, попугать их; как ей все не верили, хотя, в сущности, это объяснение было правдоподобным. Да, девочка вполне могла позволить себе идиотскую шутку, розыгрыш своих одноклассниц, но эту версию никто тогда не пожелал рассматривать, и директриса в первую очередь. И прибегла к самому простому для нее и самому жесткому для девочки решению: исключить из школы за аморальное поведение. Вывод был скоропалительным, суд, скорее всего, неправым, а неправый суд рождает жажду возмездия. И после долгих колебаний и размышлений Антонина Федоровна признала за Трошиной право на мщение, и этот вывод, как ни странно, не просто успокоил, а и умиротворил ее; с гневом, обидами да и вообще с неприятными воспоминаниями о той нелепой сцене в универмаге было покончено раз и навсегда, и никто никогда об этом так и не узнал.