Всего за 19 руб. Купить полную версию
7
Медсанбат уже свертывал работу: тяжелых отправили в госпиталь, легких обработали и разместили, и поэтому генерал не стал задерживаться там. Мягко, но решительно отклонив приглашение врачей отметить "последний рабочий день", как сказал начальник медслужбы, он пошел по расположению, стараясь не смущать людей внезапным появлением.
И все-таки он мешал им. Наиболее разбитные или подвыпившие многословно и истово клялись ему в преданности; скромные и трезвые замолкали при его появлении и невольно тянулись, несмотря на его протесты. Поэтому генерал вскоре стал избегать освещенных и многолюдных мест и медленно бродил в одиночестве.
- А меня-то за что? - вдруг возмущенно сказал в темноте мужской голос. - Она стреляла, ее и берите. А меня-то за что?
- Не разговаривать! - Второй голос был начальственно звонок и юн. - Там разберутся.
- Ну, ради праздничка, младший лейтенант…
Люди шли прямо на него, и генерал посторонился.
- Кто здесь?
Вспыхнул фонарь, и тут же младший лейтенант испуганно и радостно заорал:
- Смирно! Товарищ генерал…
- Вольно, вольно, - поспешно сказал генерал, с удивлением глядя на девушку, стоявшую между двух автоматчиков. - В чем дело?
- Задержаны за стрельбу в расположении части.
- Отпустите. Если никого не ранили, то отпустите.
- Есть! - громко сказал младший лейтенант (он так и не погасил фонарь, висевший на груди). - Получите документы.
Разведчик схватил книжку и тут же нырнул в темноту. А девушка сердито смотрела на младшего лейтенанта.
- Верните оружие.
- Младшему командному составу иметь трофейные браунинги не положено.
- Это подарок, - резко сказала девушка. - Товарищ генерал, подтвердите, что это подарок.
Генерал удивленно взял у младшего лейтенанта пистолет, повертел его.
- Восьмого марта этого года вы лично подарили мне, товарищ генерал, этот пистолет. Помните, когда немецкие автоматчики вышли на узел связи и мы два часа отстреливались.
- Да, да, - сказал генерал, так и не вспомнив этого случая. - Только не стреляйте зря.
- Я не зря, - тихо сказала она, пряча пистолет в карманчик юбки.
- Разрешите следовать дальше? - опять гаркнул горластый младший лейтенант.
- Пожалуйста.
- За мной, шагом марш!..
Фонарь погас, солдатские шаги глохли в темноте. Генерал стоял на прежнем месте, чувствуя, что девушка тоже стоит тут же. Надо было что-то сказать ей, может быть, поздравить с Победой или выругать за стрельбу, но он ничего не стал говорить. Просто постоял и пошел, стараясь по-прежнему держаться от людей подальше.
Он никак не мог понять, почему ищет одиночества. Он не привык к нему да и не любил, будучи человеком деятельным и общительным. С первого дня войны он утратил одиночество,
потому что потерял семью и остался один на свете, совсем один, даже без дальних родственников. Дважды ему предлагали отпуск, но он отказывался и снова шел к людям, искал их, искал связанную с ними деятельность, которая настолько заполняла жизнь, что в сутках с трудом выкраивались считанные часы на сон. И вот сегодня ему вдруг захотелось уйти ото всех, забыться, остаться наедине с собой. Не думать, нет, просто сидеть где-нибудь в тиши, расслабить нервы, курить и глядеть в небо…
Он остановился, прислушался: ночь была полна звуков, но звуки были далеко: где-то еще горели костры, светили фары, где-то еще никак не могли угомониться люди, отвоевавшие войну. А здесь было тихо, и поэтому он сел на землю и закурил, по привычке пряча папиросу в кулак.
Тихий, однообразный, с детства знакомый скрип послышался совсем рядом. Фыркнула лошадь, ленивый, прокуренный голос сказал:
- Но, милая! Шагай…
Мимо генерала медленно проплыли расплывчатый силуэт подводы, мерно мотающая головой лошадь, фигура возчика. От всего этого веяло миром, крестьянской привычной неторопливостью.
- Ты, Маркелов? - спросили из темноты.
- Я, Степан Иваныч, - буднично ответил возчик. - Последних везу: одни фрицы остались.
- Немцев завтра уберем, отдыхай. Спиртику я раздобыл: у Егорыча спросишь.
- Спасибо тебе, Иваныч. Но, сонная!..
Фырканье лошади и скрип замирали вдали. Мимо генерала шел кто-то приземистый, почти квадратный, припадая на правую ногу. Всмотрелся в генерала, шагнул:
- Нет ли огонька, солдат?
Генерал вынул зажигалку.
- А махорочки дашь?
По голосу он узнал в неизвестном Степана Ивановича.
- А чего ж не дать? - добродушно сказал Степан Иванович и сел рядом. - Закуривай. Махорочка добрая, моршанская. Я в нее доннику для запаху сыплю: чуешь, как пахнет-то? Из дому шлют донник.
Генерал оторвал газетную полоску, насыпал махорки, свернул толстую, рыхлую папироску. Щелкнул зажигалкой, и оба закурили, с удовольствием затянувшись сладковатым сизым дымком.
- Все празднуют, а вы работаете? - спросил генерал.
- Работаем, - подтвердил Степан Иванович. - Такая уж наша работа. Завершающая.
Они помолчали. Степан Иванович, вздохнув, добавил:
- Дай бог, чтоб последней она была. Хватит уж зарывать. Рожать надо.
Только сейчас генерал понял, что рядом сидит начальник похоронной команды. Понял и нерешительно, с трудом спросил:
- Много сегодня… работы?
- Много. Если, конечно, с чем сравнивать, но для последнего дня, прямо скажу, многовато.
Генерал молчал. Курил, опустив голову, внимательно разглядывая огонек цигарки.
- Целые большей частью, - вдруг добавил Степан Иванович. - Целые - значит, на пулеметы шли, под пули. Пулеметы, понимать надо, у немцев еще действовали, не подавили их, значит. Обидно.
- Да, - с трудом сказал генерал. - Надо бы самоходки.
Они долго сидели молча. Потом Степан Иванович поднялся, втоптал в землю окурок:
- К мужикам пойду. Попразднуем. Может, с нами?
- Нет, - сказал генерал. - Спасибо.
- Ну, счастливо тогда. - Степан Иванович шагнул в темноту, остановился. - Ты, товарищ генерал, не обижайся. Я тебе правду сказал: горячий ты больно мужик.
Шаги старшины заглохли в темноте, а генерал все еще сидел, опустив голову. Цигарка тлела в руке, но он не замечал ее, пока огонь не обжег пальцев. Тогда он бросил окурок и резко поднялся. Показалось, что какая-то фигура мелькнула рядом, и он окликнул:
- Кто там?
Но никто не отозвался. Генерал поправил фуражку и быстро зашагал туда, откуда ехала подвода, - в низину, по которой днем с таким мастерством провез его на "виллисе" Сергей.
Тогда сзади сидел Мелешко с автоматом на шее. Их сильно швыряло в мелком кузове, и однажды Мелешко больно ударил его диском автомата по затылку. Тогда генерал не обратил на это внимания, а теперь только и думал о разведчике, вспоминая каждую мелочь…
"Ну, как же, как же я самоходки не вызвал?! - почти с отчаянием подумал он. - Всего-то на три часа дела…"
По этой дороге сегодня провезли Мелешко назад - на высоты, что позади расположения. Генерал сам приказал вырыть там могилы, сам отрядил батальон для торжественных похорон. Сам…
Черная глыба развороченного взрывом танка четко выделялась на сером фоне неба. Генерал остановился: в темноте тускло виднелась обкатанная дорожка башенного погона. Здесь сидел обгоревший лейтенант Брянский, обняв потерявшего сознание заряжающего. Заряжающий так и не пришел в себя и завтра ляжет на высотах, а Брянский уже отправлен в тыл. Жить будет, слышать - никогда, как сказал начальник медслужбы; в корпусе все знали Брянского: он писал стихи для "Боевого листка".
Отсюда они с Мелешко уже шли вдвоем. Здесь их накрыло минами, и разведчик толкнул его и сам упал сверху, прикрывая от осколков. Здесь они закурили. Здесь стоял танк Колымасова…
И снова какая-то тень мелькнула сзади. Генерал остановился, прислушался, на всякий случай дослал в ствол патрон и окликнул:
- Кто?
И опять никто не отозвался. Может, ему показалось, может, бродил по полю чудом уцелевший немец, может, адъютант крался сзади, проявляя бдительность. Но кругом было тихо, и генерал опять сунул пистолет в кобуру и пошел вперед.
Он поднялся на гребень холма, за которым прятались танки и откуда он наблюдал за боем. Вот здесь они лежали: кажется, на мягкой земле еще сохранились лунки от локтей. Здесь они лежали, а там, в низине, Колымасов и разведбат штурмовали неподавленные огневые точки…
"Многовато для последнего дня, - сказал Степан Иванович, и генерал опять услышал эти слова. - И целые все. Целые".
Как же, как он не подтянул самоходки?!
Именно здесь он понял, что поступил опрометчиво, но было уже поздно: Колымасов рвался на мост, приглушив в приемниках ликующий голос Москвы. Понял, и это страшное открытие заставило его побежать туда, где гремел бой, где гибли его солдаты. Где-то здесь их накрыло вторым минометным шквалом, где-то здесь они упали, а потом перебежали вперед, и там молчаливый разведчик принял в широкую спину все причитающиеся генералу осколки. Где-то здесь…
Он ходил по полю и никак не мог найти этого места. Хотел найти, очень хотел, но не нашел: все было изрыто воронками.
Не найдя места, где погиб Мелешко, генерал пошел вперед, к мосту. Утром он не был там потому, что идти было уже бессмысленно, и еще потому, что смерть разведчика глубоко поразила его. А тут как раз подскочил адъютант и увез его в медсанбат на перевязку. А пока его перевязывали, бой кончился.