Всего за 99 руб. Купить полную версию
Взяла я деньги и говорю: "Благодарствуйте, – говорю, – Леканида Петровна". Уж "вы" ей, знаешь, нарочно говорю.
"Не за что-с", – отвечает, – а сама и глаз на меня даже с работы не вскинет; все шьет, все шьет; так игла-то у нее и летает.
"Постой же, – думаю, – змейка ты зеленая; не очень еще ты чванься, что ты со мною расплатилась".
"Это, – говорю, – Леканида Петровна, вы мне мои расходы вернули, а что ж вы мне за мои за хлопоты пожалуете?"
"За какие, – спрашивает, – за хлопоты?"
"Как же, – говорю, – я вам стану объяснять? сами, чай, понимаете".
А она это шьет, наперстком-то по рубцу водит, да и говорит, не глядя: "Пусть, – говорит, – вам за эти ваши милые хлопоты платит тот, кому они были нужны".
"Да ведь вам, – говорю, – они, больше всех нужны-то были".
"Нет, мне, – говорит, – они не были нужны. А впрочем, сделайте милость, оставьте меня в покое".
Довольно с тебя этой дерзости! Но я и ею пренебрегла. Пренебрегла и оставила, и не говорю с нею, и не говорю.
Только наутро, где бы пить чай, смотрю – она убралась; рубашку эту, что ночью дошила, на себя надела, недошитые свернула в платочек; смотрю, нагинается, из-под кровати вытащила кордонку, шляпочку оттуда достает… Прехорошенькая шляпочка… все во всем ее вкусе… Надела ее и говорит: "Прощайте, Домна Платоновна".
Жаль мне ее опять тут, как дочь родную, стало: "Постой же, – говорю ей, – постой, хоть чаю-то напейся!"
"Покорно благодарю, – отвечает, – я у себя буду пить чай".
Понимай, значит, – то, что у себя! Ну, бог с тобой, я и это мимо ушей пустила.
"Где ж, – говорю, – ты будешь жить?"
"На Владимирской, – говорит, – в Тарховом доме".
"Знаю, – говорю, – дом отличный, только дворники большие повесы".
"Мне, – говорит, – до дворников дела нет".
"Разумеется, – говорю, – мой друг, разумеется! Комнатку себе, что ли, наняла?"
"Нет, – отвечает, – квартиру взяла, с кухаркой буду жить".
Вон, вижу, куда заиграло! "Ах ты, хитрая! – говорю, – хитрая! – шутя на нее, знаешь, пальцем грожусь. – Зачем же, – говорю, – ты меня обманывала-то, говорила, что к мужу-то поедешь?"
"А вы, – говорит, – думаете, что я вас обманывала?"
"Да уж, – отвечаю, – что тут думать! когда б имела желание ехать, то, разумеется, не нанимала б тут квартиры".
"Ах, – говорит, – Домна Платоновна, как мне вас жалко! ничего вы не понимаете".
"Ну, – говорю, – уж не хитри, душечка! Вижу, что ты умно обделала дельце".
"Да вы, – говорит, – что это толкуете! Разве такие мерзавки, как я, к мужьям ездят?"
"Ах, мать ты моя! что ты это, – отвечаю, – себя так уж очень мерзавишь! И в пять раз мерзавней тебя, да с мужьями живут".
А она, уж совсем это на пороге-то стоючи, вдруг улыбнулась, да и говорит: "Нет, извините меня, Домна Платоновна, я на вас сердилась; ну, а вижу, что на вас нельзя сердиться, потому что вы совсем глупы".
Это вместо прощаньято! нравится это тебе? "Ну, – подумала я ей вслед, – глупа-неглупа, а, видно, умней тебя, потому, что я захотела, то с тобой, с умницей, с воспитанной, и сделала".
Так она от меня сошла, не то что с ссорою, а все как с небольшим удовольствием. И не видала я ее с тех пор, и не видала, я думаю, больше как год. В это-то время у меня тут как-то работку Бог давал: четырех купцов я женила; одну полковницкую дочь замуж выдала; одного надворного советника на вдове, на купчихе, тоже женила, ну и другие разные дела тоже перепадали, а тут это товар тоже из своего места насылали – так время и прошло. Только вышел тут такой случай: была я один раз у этого самого генерала, с которым Леканидку-то познакомила: к невестке его зашла. С сыном-то с его я давно была знакома: такой тоже весь в отца вышел. Ну, прихожу я к невестке, мантиль блондовую она хотела дать продать, а ее и нет: в Воронеж, говорят, к Митрофанию угоднику поехала.
"Зайду, – думаю, – по старой памяти к барину".
Всхожу с заднего хода, никого нет. Я потихонечку топы-топы, да одну комнать прошла и другую, и вдруг, сударь ты мой, слышу Леканидкин голос: "Шарман мой! – говорит, – я, – говорит, – люблю тебя; ты одно мое счастье земное!"
"Отлично, – думаю, – и с папенькой и с сыночком романсы проводит моя Леканида Петровна", да сама опять топы-топы да теми же пятами вон. Узнаю-поузнаю, как это она познакомилась с этим, с молодым-то, – аж выходит, что жена-то молодого сама над нею сжалилась, навещать ее стала потихоньку, все это, знаешь, жалеючи ее, что такая будто она дамка образованная да хорошая; а она, Леканидка, ей, не хуже как мне, и отблагодарила. Ну, ничего, не мое это, значит, дело; знаю и молчу; даже еще покрываю этот ее грех, и где следует виду этого не подаю, что знаю. Прошло опять чуть не с год ли. Леканидка в ту пору жила в Кирпичном переулке. Собиралась я это на средокрестной неделе говеть и иду этак по Кирпичному переулку, глянула на дом-то да думаю: как это нехорошо, что мы с Леканидой Петровной такое время поссорившись; тела и крови готовясь принять – дай зайду к ней, помирюсь! Захожу. Парад такой в квартире, что лучше требовать нельзя. Горничная – точно как барышня.
"Доложите, – говорю, – умница, что, мол, кружевница Домна Платоновна желает их видеть".
Пошла и выходит, говорит: "Пожалуйте".
Вхожу в гостиную; таково тоже все парадно, и на диване сидит это сама Леканидка и генералова невестка с ней: обе кофий кушают. Встречает меня Леканидка будто и ничего, будто со вчера всего только не видались.
Я тоже со всей моей простотой: "Славно, – говорю, – живешь, душечка; дай Бог тебе и еще лучше".
А она с той что-то вдруг и залопотала по-французски. Не понимаю я ничего по-ихнему. Сижу, как дура, глазею по комнате, да и зевать стала.
"Ах, – говорит вдруг Леканидка, – не хотите ли вы, Домна Платоновна, кофию?"
"Отчего ж, – говорю, – позвольте чашечку".
Она это сейчас звонит в серебряный колокольчик и приказывает своей девке: "Даша, – говорит, – напойте Домну Платоновну кофием".
Я, дура, этого тогда сразу-то и не поняла хорошенько, что такое значит напойте; только смотрю, так минут через десять эта самая ее Дашка входит опять и докладывает: "Готово, – говорит, – сударыня".
"Хорошо, – говорит ей в ответ Леканидка, да и оборачивается ко мне: – Подите, – говорит, – Домна Платоновна: она вас напоит".
Ух, уж на это меня взорвало! Сверзну я ее, подумала себе, но удержалась. Встала и говорю: "Нет, покорно вас благодарю, Леканида Петровна, на вашем угощении. У меня, – говорю, – хоть я и бедная женщина, а у меня и свой кофий есть".
"Что ж, – говорит, – это вы так рассердились?"
"А то, – прямо ей в глаза говорю, – что вы со мной мою хлеб-соль вместе кушивали, а меня к своей горничной посылаете: так это мне, разумеется, обидно".
"Да моя, – говорит, – Даша – честная девушка; ее общество вас оскорблять не может", – а сама будто, показалось мне, как улыбается.
"Ах ты, змея, – думаю, – я тебя у сердца моего пригрела, так ты теперь и по животу ползешь!" "Я, – говорю, – у этой девицы чести ее нисколько не снимаю, ну только не вам бы, – говорю, – Леканида Петровна, меня с своими прислугами за один стол сажать".
"А отчего это, – спрашивает, – так, Домна Платоновна, не мне?"
"А потому, – говорю, – матушка, что вспомни, что ты была, и посмотри, что ты есть и кому ты всем этим обязана".
"Очень, – говорит, – помню, что была я честной женщиной, а теперь я дрянь и обязана этим вам, вашей доброте, Домна Платоновна".
"И точно, – отвечаю, – речь твоя справедлива, прямая ты дрянь. В твоем же доме, да ничего не боясь, в глаза тебе эти слова говорю, что ты дрянь. Дрянь ты была, дрянь и есть, а не я тебя дрянью сделала".
А сама, знаешь, беру свой саквояж.
"Прощай, – говорю, – госпожа великая!"
А эта генеральская невестка-то чахоточная как вскочит, дохлая: "Как вы, – говорит, – смеете оскорблять Леканиду Петровну!"
"Смею, – говорю, – сударыня!"
"Леканида Петровна, – говорит, – очень добра, но я, наконец, не позволю обижать ее в моем присутствии: она мой друг".
"Хорош, – говорю, – друг!"
Тут и Леканидка, гляжу, вскочила да как крикнет: "Вон, – говорит, – гадкая ты женщина!"
"А! – говорю, – гадкая я женщина? Я гадкая, да я с чужими мужьями романсов не провождаю. Какая я ни на есть, да такого не делала, чтоб и папеньку и сыночка одними прелестями-то своими прельщать! Извольте, – говорю, – сударыня, вам вашего друга, уж вполне, – говорю, – друг".
"Лжете, – говорит, – вы! Я не поверю вам, вы это со злости на Леканиду Петровну говорите".
"Ну, а со злости, так вот же, – говорю, – теперь ты меня, Леканида Петровна, извини; теперь, – говорю, – уж я тебя сверзну", – и все, знаешь, что слышала, что Леканидка с мужем-то ее тогда чекотала, то все им и высыпала на стол, да и вон.
– Ну-с, – говорю, – Домна Платоновна?
– Бросил ее старик после этого скандала.
– А молодой?
– Да с молодым нетто у нее интерес был какой! С молодым у нее, как это говорится так, – пур-амур любовь шла. Тоже ведь, гляди ты, шушваль этакая, а без любви никак дышать не могла. Как же! нельзя же комиссару без штанов быть. А вот теперь и без любви обходится.
– Вы, – говорю, – почему это знаете, что обходится?
– А как же не знаю! Стало быть, что обходится, когда живет в такой жизни, что нынче один князь, а завтра другой граф; нынче англичанин, завтра итальянец или ишпанец какой. Уж тут, стало, не любовь, а деньги. Бзырит по магазинам да по Невскому в такой коляске лежачей на рысаках катается…
– Ну, так вы с тех пор с нею и не встречаетесь.