- А город-то что?
- Нет города, Скорута, - словно со стороны услышал свой голос. - Я по слову Государеву за подмогой ездил. А вернулся - помогать некому. Дозволишь ли переночевать?
- Отчего же… Как это - нет?
- Так. Где город был, гарь да тела неприбранные.
От повторения словно не так больно становилось это говорить.
Старик как осекся. Вопросов больше не задавал. Гридней распустили по веси, кто в какой дом. Больше всего набилось в старостину избу. Накормив да пристроив коней, люди валились спать - воевода едва успел назначить часовых. Двоих посадил у печки в старостиной избе - готовить на всю дружину в большом походном котле хлебово из остатков муки и толокна по седельным сумам.
Седая княгиня о чем-то толковала со стариком, они вместе ушли во двор. Перед сном воевода по привычке повернулся к красному углу… и тряхнул головой. Прошлое ушло. Лежало в руинах государева терема посреди мёртвого города с оборванным гайтаном. Кому теперь молиться… Поднялся, вышел во двор - вдохнуть холодного воздуха да самому замерзнуть малость - после в тепле засыпать легче.
В тени у ворот блики лунного света на копье да парок изо рта выдали часового. У дровней с Синь-Медведь-камнем стояли двое - княгиня и старый Скорута. Тихо говорили меж собой. Потом седая княгиня отступила в сторону - воевода увидел, что в руках она держит тяжелый лыковый пестерь, - а старик шагнул мимо неё вперед, стаскивая шапку, потом опустился на колени, ладошками и лбом припал к боку камня и так стоял какое-то время. Встал, на диво легко, вынул что-то из-за пазухи, уложил под каменный бок, снова коснулся его, повернулся и заковылял к крыльцу. Кивнул на ходу воеводе вновь натянутой на седые кудри меховой шапкой и сгинул в темноте сеней.
Воевода спустился, подошел к дровням, у которых всё так же стояла княгиня.
- Мне теперь… - глухо произнес он, из-под опушки прилбицы глядя на вдову Муромского князя, - тоже… ему молиться?
- Сыскал, воевода, кого спрашивать - дуру лесную… - Княгиня глядела в сторону, потом подняла глаза: - Воевода, завтра… то, что делать будем. Ты накрепко запомни. Я всем скажу, а тебе первому, они на тебя всё смотрят, за тобой идут. Так я что говорю-то тебе… завтра…
Она смолкла, молчал и воевода.
- Не знаю, что Пертов угор со мною сделает. Хуже всего - если слушать не станет, если впустую всё… об этом и думать боюсь. Но то моя печаль, не твоя. Про другое сказать хочу. Когда обряд поведу - всякое со мной может случиться. Ваше дело - не вмешивайтесь. Понял ли, воевода? Увидишь, что худо мне или еще что… не вздумай ко мне подходить! Понял ли?
- Понял, госпожа.
- Понял он, - проговорила в сторону седая княгиня. - Знал бы ты… тебя ж в малолетстве крестили… и отрекались за тебя, да и от кого отрекались-то - от сатаны вашего. А меня по-другому… взрослую, да Ведающую, волховку - тут уж поименно из меня отречение вытаскивали. От… всех. Я теперь имена их выговорить боюсь, разумеешь ли, воевода?! От кумиров наших. От наставницы, бабки моей. От той, что ее учила. Если б не он… а он рядом стоял. Помочь хотел. Чтоб мне легче было… отрекаться. Воевода…
Следующие слова она вырыдала - и странно было слышать этот голос от той, что спокойно рассказывала о гибели мужа и детей.
- …От Хозяина мне отречься велели, ты это разумеешь?! Он мне был - отец, Государь, наставник - всё! Как?! Как я теперь к Нему, туда?! А, воевода? - И закончила совсем уж еле слышно: - А больше и некуда… нет нам с тобой, воевода, кроме Него, помощников…
Оборвав речь, резко повернулась и пошла к крыльцу. Остановилась. Бросила через плечо:
- Уразумел ли, воевода? Что б со мной на обряде ни было - не встревай!
- Понял, госпожа.
Проскрипел снег под легкими женскими ногами за спиной, запоздалым эхом скрипнула дверь.
Воевода подошел к Синь-камню. Отчего-то казалось - камень в дровнях сидит. Не лежит, а именно что сидит. Приложил к ледяным шершавым бокам ладони. Прислонился лбом - а вот на колени так и не опустился.
То была даже не просьба помочь. Просто хотелось прикоснуться к камню - надежному, спокойному… хотя этот-то камень бывал и неспокойным, воевода сам это знал.
Но почувствовал он именно это. Каменный зверь на сей раз и впрямь дышал спокойствием. Светлым покоем того, кто на пути домой. И воевода мимолетно успел позавидовать ему - как навалилось желание спать, едва не на месте норовя повалить в хрусткий снег.
Едва добрел до избы, где теплая духота окутала одеялом, увела в сон.
Кого благодарить, воевода не знал, но спал он эту ночь без снов. Только ближе к рассвету, во сне ли, наяву, померещилось, будто кто-то пробежался по груди легкой побежкой кошки - только на двух ногах.
Наутро поднялись, вывели коней из конюшен, вновь заседлали, отдохнувших и сытых. Воевода выскреб из калиты на поясе всё серебро, ссыпав горстью на стол. Ему уже без надобности. Цель была близка - каждого это будоражило по-своему.
Скорута снова выбрался во двор, стоял у ворот, опершись на палку, взъерошенной птицей, в косматом кожушке, мохнатой шапке, глядел вслед дружине и саням.
- Эй, княгиня-матушка! - окликнул молодую старуху рыжий гридень Ероха. - А что, не лгали ли старики про Синь-Медведь-камень? Уж каких от него будто бед да страхов не навидались, пока везли, а у нас смирнехонько ехал.
- Сам подумай, молодец, - откликнулась седая княгиня. - Одно дело, когда в полон идешь, другое - когда домой возвращаешься. А Синь-Медведушка нынче домой едет…
И примолвила голосом, не в пример более похожим на прежний шелест поземки:
- А зря, удалец, языком не трепи - накличешь!
И всё же - всё же переменился ее голос. Оттаивал.
Она и сама переменилась. Странное у неё было лицо. И радостное - теперь уже нельзя в этом было ошибиться, - и отчаянное. Воевода вдруг задумался: каково ей сейчас? Каково искать не мести, как ему и его людям, - кары и смерти? Невольно примерил на себя всё, что говорила седая княгиня про неё саму - и было нехорошо, так нехорошо, что не всякий враг выдумает, а стало хуже.
Отступница… каково б ему было жить с клеймом отступника, каково б было идти перед лицо Государю и братьев из дружины Государевой - карой очиститься? Как ни суди, чем ни меряй - выходит, она потеряла больше.
Когда вновь переезжали Оку, княгиня велела набрать в притулившееся невесть когда на дровнях, под боком Синь-камня, деревянное ведро воды из полыньи.
По льду впадавшей в Оку речушки Тырницы поднялись вверх, а там уж и пяти верст не было до поросшего сосняком урочища. Медные стволы возносились вверх, в патиновые облака крон. Когда-то воевода любил сосняки Да и сейчас… как-то легче на душе становилось здесь. Древнее место… тут еще лесная голядь молилась и волховала. И вятичи-находники, загнав лесовиков в чащобы и болота, не разорили их святыни, а чтили их - благо вера была одна и кумиры общие, только имена выговаривали по-разному - того ж Перуна-Громовника, что поминал молодой гридень, величала голядь с придыханием "Перкун". Но на угоре кланялись не ему…
В снегу был виден провал, отороченный черными бревнами полуразвалившегося сруба. Тут в землянке, и жили Перты, те, кто хранил эту землю тысячи лет, те, кто дал ей свое имя. Бревна бывшего тына то тут то там торчали из снега, кривясь и клонясь каждый в свою сторону. За полвека сосняк перешагнул разрушенную границу древней святыни. Воевода перед этой границей соскочил с коня. Кинул уздечку ближнему гридню, расстегнул ремни шлема, снял его, снял прилбицу. Припомнились слова, которым учил когда-то отцов друг Апоница.
- Кто этому месту обитатель, кто настоятель, кто содержавец, здравы будьте. С хозяйкою, с детушками. Не гневайтесь, примите гостей на широкий двор, - проговорил он вполголоса.
По верхушкам прошелся порыв ветра. Услышали ли его старые Перты, ветрами кружащие над своим вековым гнездом, или нет - кого спросить?
Глава 3
Пертов угор
- Что хозяев уважил, воевода, это хорошо, - подала голос с подъехавших дровней седая княгиня. - Да только мало того будет.
- Так научи, госпожа, коли мало.
- Научи, - она улыбнулась… Быть того не может! И впрямь улыбнулась, и бледный лёд на лице не пошёл трещинами. - Учиться долго придется, не один год. Уж лучше, воевода, я свое сделаю, ты - свое. Молодцев своих по дрова шли. Пусть костер сложат, я укажу где. Да близко к месту сосны не рубите. Трогай! - последнее уж было сказано молодому Родьке, что сидел на дровнях впереди. Тронулись с места кони, втаскивая сани с сероватой глыбой на землю святилища. В солнечных лучах на складчатых серых боках вновь заиграли искорки, словно на звериных шерстинках. Княгиня соскочила, пошла рядом и чуть впереди. Наконец, указала место. Демьян-Догада, Чурыня-черниговец да Ероха втроем столкнули каменную громаду в снег, что только хрустнул под ее тяжестью. Остальная дружина разошлась по лесу, валить деревья - дело не такое уж непривычное. Каждый витязь лесного края учится этому с младых ногтей - сложить костер, навести переправу, на скорую руку обметать тыном границы воинского стана.
Сам воевода и тут не отстал от своих людей. Но больше трех ударов по дереву сделать ему не пришлось - прибежал Родька:
- Воевода! Княгиня-матушка кличет!