Поскольку Отмары стали теперь людьми состоятельными, стоит более подробно описать их характеры. Отмар, человек добрейший и невероятно мелочный в своей набожности, все свое внимание отдавал заботам о церкви, которая была ему поручена. Если какая-нибудь раскрашенная деревянная ваза с искусственными цветами была поставлена не на самой середине престола, он считал, что вся месса испорчена, и шел поскорее исповедоваться в своем тяжком грехе кюре Дюсайару, а в следующий понедельник он только об этом и говорил с маркизой де Миоссан. Эта дама, которой надоел Париж, где она уже не могла играть роль красавицы, почти окончательно обосновалась в Карвиле, и общество ее состояло едва ли не исключительно из ее горничных и кюре Дюсайара; но ему было с ней скучно, да к тому же он боялся сказать в ее присутствии что-нибудь неосторожное, и потому он появлялся в замке лишь очень ненадолго. Но по воскресеньям, во время торжественной мессы, он изредка помахивал кадилом в сторону г-жи де Миоссан, а каждый понедельник Отмар имел честь относить в замок огромный кусок освященного хлеба, который накануне был поднесен к месту сеньора, занятому маркизой. Для владелицы Карвиля этот кусок сдобной булки представлял блестящее, но почти единственное воспоминание о почестях, которые оказывали Миоссанам в течение более четырех веков в церкви их деревни.
Маркиза принимала причетника совершенно особым образом: когда он приносил кусок освященного хлеба, лакей нацеплял шпагу и распахивал обе створки дверей в гостиную, так как в эту минуту причетник представлял собою официального посланца кюре и выполнял свои обязанности по отношению к лицу, облеченному правами сеньора. Прежде чем покинуть замок, Отмар отправлялся в буфетную, где его ожидало нечто среднее между завтраком и обедом. Почтенный учитель возвращался после этого в свою деревню и подробнейшим образом расписывал всем встречным крестьянам, а затем и своей жене и племяннице Ламьель все блюда, которые ему подавали на завтрак, а кроме того, передавал и все то, что соизволила сказать ему г-жа маркиза. Вечером эти почтенные люди на свежую голову обсуждали, как наилучшим образом распределить деньги, которые важная дама передавала им для благотворительных целей. Такое доверие маркизы, а также доверие, которым он пользовался у кюре Дюсайара благодаря двадцатилетним стараниям и беспрекословному повиновению этому ужасному в гневе человеку, сделали из доброго школьного учителя весьма значительную особу, быть может, самую влиятельную во всей деревне Карвиль. Не было бы ошибкой сказать, что добрая слава о нем распространялась и на весь Авраншский округ, где он оказывал людям множество услуг. Что же касается г-жи Отмар, то с крестьянами она держала себя гордо, а мужем командовала; в отношении набожности она была, если это только возможно, еще более мелочной, чем ее супруг. Племяннице она только и говорила, что об исполнении долга и о грехах. Я так откровенно скучал в Карвиле, когда не стрелял зайцев маркизы, что по вечерам отдавал все свое внимание разным мелочам, которые только что пересказал, может быть, слишком подробно.
Если читатель разрешит, я объясню ему, почему я так словоохотлив; дело в том, что мелочами этими я занимался вместе с милейшим аббатом Леклу, которого грудная болезнь, нажитая им, когда он с воодушевлением выкрикивал свои проповеди в сырых и переполненных простолюдинами церквах, приковала на несколько месяцев к постели в замке Карвиль, а пишу я это в 1840 году, двадцать два года спустя.
В 1818 году мне выпало счастье оказаться племянником одного из тех американских дядюшек, которые так часто встречаются в водевилях. Дядюшка мой, носивший фамилию Деперье, считался у нас в семье повесой. Я писал ему два или три раза, когда приходилось посылать ему из Парижа платье или книги.
В декабре 1818 года, в ту пору, когда мы с аббатом Леклу потешались над серьезностью добрейшего Отмара и над ужасом, который внушал ему кюре Дюсайар, мой американский дядюшка вздумал скончаться и оставил мне в Гаване небольшое состояние и связанную с ним огромнейшую тяжбу.
- Вот теперь у вас определенное положение, - говорил мне добрый аббат Леклу, - вы будете и истцом и плантатором.
И он раздобыл мне в Гаване рекомендательное письмо от одного из местных кюре к гаванскому епископу.
Тяжбу свою я выиграл в 1824 году и повел райское существование богатого плантатора. Но через пять лет меня охватило желание богато пожить и в Париже, а любопытство заставило разузнать, что нового произошло за это время в Карвиле, что сталось с маркизой, уже давно сделавшейся герцогиней, с ее сыном и с Отмарами. Все эти приключения - а их было достаточно - вращаются вокруг маленькой Ламьель, удочеренной причетником, и мне пришла фантазия описать их, чтобы стать литератором. Итак, благосклонный читатель, прощай, ты больше обо мне не услышишь!
ГЛАВА III
Когда направляешься из Карвиля к морю, слева видишь небольшую долину, по которой бежит Ублон, тот самый ручеек, который вздумал стать живописным. Два больших луга, расположенных под значительным уклоном, обрамляют его с обеих сторон.
По левому берегу, гордо выставляя напоказ свои тумбы из тесаного камня, проходит отличная дорога, недавно отремонтированная по распоряжению г-жи де Миоссан. Это ограждение, имеющее весьма неучтивое название, поставлено для того, чтобы мешать неосторожным свалиться в быстрый ручей, протекающий здесь под самой дорогой на глубине десятка футов. Право на ремонт дороги, ведущей к замку, по совету кюре Дюсайара приобрела с торгов сама владелица. Расход на ремонт ее составил в бюджете общины сто экю. Герцогиня де Миоссан, в качестве подрядчицы получившая триста франков от деревенской общины! Как смешно это звучало в 1826 году, ибо к этому времени относится начало нашей весьма безнравственной повести!
В десяти минутах ходьбы от моста через Ублон открывается третий луг, возвышающийся над местом слияния Десизы и Ублона. Вдоль Десизы, у которой очень быстрое течение, тянется тропинка, образующая на верху этого третьего луга множество зигзагов. Взор путника, обращенный к замку, начинает по мере подъема различать песчаные дорожки английского парка, который содержится в большом порядке, а над ними вершины нескольких деревьев, посаженных, надо полагать, для того, чтобы из окон нижнего этажа не было видно далекого моря.
Поодаль стоит одинокая готическая башня, и ее квадратные серые камни очень эффектно вырисовываются на окружающем фоне. Эта башня, теперь совершенно разрушенная, была когда-то благородной современницей Вильгельма Завоевателя.
У самого основания третьего холма на берегу Десизы расположилась под огромной липой общественная прачечная. Это заведение, которое герцогиня твердо надеется когда-нибудь выселить оттуда, оборудовано двумя огромными дубовыми стволами, выдолбленными внутри, и несколькими плоскими камнями, поставленными на ребро.
В последний день сентября десятка три женщин стирали белье в этом водоеме. Многие из них, зажиточные крестьянки богатой Нормандии, сами не работали и пришли сюда якобы для того, чтобы присмотреть за своими служанками, на самом же деле, чтобы принять участие в общем разговоре, весьма в этот день оживленном. Некоторые из прачек были высокими, статными женщинами и фигурой напоминали Диану из Тюильри, а лица их, отличавшиеся правильностью овала, могли бы сойти за довольно красивые, если бы не были обезображены отвратительными чепцами из бумажной материи, кисточки которых из-за согнутого положения стиральщиц свешивались им очень низко на лоб.
- Эй, глядите, никак наш любезный доктор верхом на своем знаменитом Барашке! - воскликнула одна из прачек.
- Этому бедному Барашку приходится нести двойной груз: господина доктора и его горб, который не так уж мал, - заметила соседка.
Все подняли головы и бросили работать.
Довольно странный предмет, привлекавший их взоры, был не кто иной, как наш друг Санфен с ружьем на горбе.
И действительно, трудно себе представить, чтобы девушки могли пропустить это зрелище без смеха.
Горбуна это, видимо, сильно задело, что еще усилило веселье.
Господин Санфен спускался по узкой тропинке, пролегавшей вдоль Десизы; ручей низвергался в этом месте небольшим водопадом, и тропинка, подпертая множеством вбитых в землю колышков, делала несколько зигзагов. По этой тропинке и спускался несчастный доктор под обстрелом визгливых насмешек тридцати прачек.
- Осторожней с горбом, доктор, а то он свалится, покатится под гору и всех нас, бедных, передавит!
- Канальи! Гнусные канальи! - восклицал сквозь зубы доктор. - Что за гнусные канальи этот народ! И подумать только, ведь я ни одного су не беру с этих мерзавцев, когда провидение мстит за меня и насылает на них какую-нибудь хорошую болезнь!
- Молчите, девчонки! - кричал доктор, спускаясь гораздо медленнее, чем ему бы хотелось.
Ну и обрадовались бы прачки, если бы его лошадь в этот момент поскользнулась!
- Замолчите же, девчонки! Стирайте свое белье!
- Легче, доктор, не кувырнитесь! Если Барашек вас сбросит, мы зевать не станем - мигом украдем у вас горб!
- А что украсть у вас мне? Наверно, не вашу добродетель! Давно уж она гуляет неизвестно где! У вас тоже частенько горбы выпирают, да только не на спине.
Тут появилась женщина, привлекшая к себе общее внимание.
В этой женщине сквозило несносное стремление всегда соблюдать приличия; она вела за руку девочку двенадцати или четырнадцати лет, которой, видимо, было очень неприятно, что ей не дают порезвиться.