Всего за 1 руб. Купить полную версию
Умру ли я в своей постели прилично, как подобает английскому джентльмену, или в одну из прогулок по Мэлю моя душа внезапно отлетит от меня, чтобы навеки занять своё место рядом с ужасным призраком? Увижу ли я старых умерших друзей на том свете, встречусь ли там с Агнессой, ненавидя её и навеки привязанный к ней? Будем ли мы оба парить над местом нашей прежней жизни до скончания веков? И чем больше приближался день моей смерти, тем больше охватывал меня ужас, который испытывает всякое живое существо перед разверзающейся могилой. Ужасно идти навстречу приближающейся смерти, когда прожита едва половина нормальной жизни. Но в тысячу раз ужаснее ждать, как я жду среди вас, чего-то неизвестного и невообразимо страшного. Пожалейте же меня хотя бы за мои "галлюцинации", потому что я знаю, вы не верите ничему из того, что здесь написано. Верно только то, что если был на свете человек, доведённый до могилы силами тьмы, то этим человеком был я.
По справедливости, пожалейте также и её. Потому что если верно, что женщина может быть убита мужчиной, то, значит, я убил м-с Вессингтон. И наказание за это преследует меня теперь.
ЕГО ВЕЛИЧЕСТВО КОРОЛЬ
В слове короля его сила. И кто может спросить его: что ты делаешь?
- Да! А Чимо должен спать у меня в ногах. Потом дайте мне сюда мою розовую книжку и положите хлеба. Я ведь могу проголодаться ночью. Теперь все, мисс Биддэмс. Только ещё разок поцелуйте меня. Сейчас я засну. Так! Очень хорошо. Ай! Розовая книжка завалилась за подушку, а хлеб раскрошился. Мисс Биддэмс! Мисс Биддэмс! Мне очень неловко. Пожалуйста, подите ко мне, мисс Биддэмс, закройте меня.
Его величество король ложился спать. И бедная, терпеливая мисс Биддэмс, которая скромно публиковалась, как "молодая особа из Европы, умеющая ухаживать за маленькими детьми", должна была присутствовать до окончания королевских капризов. Его величество владел соответствующим его положению искусством забывать кого-нибудь из своих многочисленных маленьких друзей при молитве, и, из боязни прогневать Бога, он раз пять в вечер принимался молиться сызнова. Его величество король верил в действие молитвы, как верил в Чимо, терпеливую болонку, или в мисс Биддэмс, которая могла достать ему ружьё "с настоящими" пистонами с самой верхней полки шкафа в детской.
За дверями детской прекращалось действие королевской власти. За этими границами начиналась империя отца и матери - двух страшных людей, у которых не было времени заниматься его величеством королём. Его голос понижался, когда он переступал эту границу, его действия теряли свою уверенность, а душа наполнялась страхом перед сумрачным человеком, живущим в обширной пустыне, среди ящиков с бумагами и удивительно привлекательными красными тесёмками, и красивой женщиной, которая всегда входит в большой экипаж и выходит из него.
Первый владел тайнами дуфтара, вторая - громадной, отражённой в зеркалах пустыней, где висели на высоких вешалках всевозможные пёстрые, благоухающие наряды и стоял туалетный стол с множеством разных мешочков, футляров, гребёнок и щёток.
Эти комнаты не были открыты для его величества короля ни во время официальных приёмов, ни во время пышных празднеств. Он открыл это давно, века и века назад - задолго до появления в доме Чимо или до того, как мисс Биддэмс перестала сокрушаться над пачкой засаленных писем, которые, казалось, были самым дорогим для неё сокровищем на земле. И его величество король благоразумно ограничивался собственной территорией, где одна мисс Биддэмс, и то весьма слабо, сопротивлялась его воле.
От мисс Биддэмс он заимствовал свои несложные религиозные понятия, смешав их с легендами о богах и дьяволах, которые он вынес из своего общения с прислугой в кухне.
Мисс Биддэмс он доверял как свои разорванные платья, так и наиболее серьёзные печали. Она и знала все, и могла сделать все. Она в точности могла объяснить, как возникла земля, и могла успокоить трепетавшую душу его величества в то ужасное время в июле, когда дожди лили не переставая семь дней и семь ночей, и не появлялась радуга на небе, и разлетались все вороны! Она была самая могущественная из всех вокруг, конечно, за исключением тех двух далёких, молчаливых людей, за дверями детской.
Как мог знать его величество король, что шесть лет назад, как раз в то лето, когда он родился, м-с Аустель, перебирая бумаги мужа, наткнулась на безумное письмо сумасшедшей женщины, увлёкшейся душевной силой и красотой молчаливого человека? Как мог знать он, сколько смятения и отчаяния внёс в душу ревнивой женщины только один взгляд, брошенный на маленький клочок бумаги? Как мог он, при всей своей мудрости, угадать, что мать сочла этот эпизод достаточным поводом для полного разрыва с мужем, для создания отчуждённости, возрастающей и усиливающейся с каждым годом; что она зарыла этот скелет в доме, сделала его своим домашним богом, который был всегда на её пути, сторожил её сон у постели и отравлял каждую минуту её жизни?..
Все это было вне власти его величества короля. Он знал только, что отец был изо дня в день погружён в какие-то таинственные дела, во что-то, с чем связывалось название Сиркар, а мать была постоянно во власти Науча и Бура-хана. В эти учреждения её сопровождал какой-то капитан, на которого его величество король не хотел смотреть.
- Он не смеётся, - возражал он мисс Биддэмс, пытавшейся внушить ему правила вежливости. - Он только делает гримасу ртом, когда хочет насмешить меня, а мне вовсе не смешно.
И его величество король качал головой с видом человека, познавшего всю суетность этого мира.
Утром и вечером должен он был приветствовать отца и мать: первого - холодным серьёзным пожатием руки, вторую - таким же холодным поцелуем в щеку. Один раз только случилось, что он обвил руками шею матери так же, как привык это делать с мисс Биддэмс. Кружевом своей манжетки он задел за серёжку, и заключительной стадией проявления чувства его величества был сдавленный крик и затем изгнание в детскую.
"Нехорошо, что мемсахиб носят какие-то вещи в ушах, - думал его величество король. - Я это запомню". И он никогда не повторял больше опыта.
Следует отметить, что мисс Биддэмс баловала его, насколько могла, чтобы вознаградить за то, что она называла про себя "жестокостью его папа и мама". Не выходившая за пределы своих обязанностей, она не имела никакого представления о раздорах супругов - о необузданном презрении к женской глупости с одной стороны и глухого, затаённого гнева с другой. Мисс Биддэмс за свою жизнь имела много детей на своём попечении и служила во многих соответствующих учреждениях. Скромная по натуре, она мало замечала, ещё меньше говорила, а когда её питомцы уезжали за море, в сторону чего-то великого и неизвестного, что она трогательно называла "родиной", она собирала свои скудные пожитки и уходила. Затем начинала думать о новом месте, искать себе новых питомцев, чтобы снова расточать свою любовь, не требуя за то благодарности. Так прошёл через её руки целый ряд неблагодарных. Но его величество король оплачивал её привязанность с лихвою. К его детскому вниманию обращала она рассказы о своих неоправдавшихся надеждах и неосуществившихся мечтах, о померкшей славе дома предков "в Калькутте, возле Веллингтонского сквера".
Все превышавшее уровень обыкновенного было в глазах его величества короля "Калькутта хорошая". Но когда мисс Биддэмс шла наперекор его высочайшей воле, он изменял эпитет, чтобы досадить почтённой леди, и все дурное называл "Калькутта гадкая", пока инцидент не заканчивался слезами раскаяния.
Время от времени мисс Биддэмс испрашивала для него редкое удовольствие провести день в обществе дочки комиссионера - своенравной четырехлетней Патси, обожаемой своими родителями, к величайшему изумлению его величества короля.
После продолжительного обдумывания этого обстоятельства он пришёл неизвестным для вышедших из детства путём к заключению, что Патси любят за большой голубой кушак и жёлтые локоны.
Это драгоценное открытие он держал при себе. Жёлтые локоны были вне его власти; его собственная растрёпанная шевелюра была темно-картофельного цвета. Но что-нибудь похожее на голубой кушак можно сделать. Он завязал большой узел на своей занавеске от москитов, чтобы не забыть при первой же встрече посоветоваться об этом с Патси. Она была единственным ребёнком, с которым ему приходилось разговаривать, и почти единственным, которого он видел. Маленькая память и очень большой, растрёпанный узел сослужили свою службу.
- Патси, дай мне свою голубую ленту, - сказал его величество король.
- Ты порвёшь её, - сказала Патси с негодованием, вспоминая некоторые из его жестокостей по отношению к её куклам.
- Нет, я не буду рвать. Я только поношу её.
- Фу! - сказала Патси. - Мальчики не носят лент, это только для девочек.
- Я не знаю. - Лицо его величества короля омрачилось печалью.
- Кому это нужно ленту? Что, вы хотите играть в лошадки, ребятки? - спросила жена комиссионера, выходя на веранду.
- Тоби просит мой кушак, - объяснила Патси.
- Я не знаю, - проговорил его величество король поспешно, чувствуя, что одним из этих ужасных "больших" его маленький секрет может быть позорно вырван у него и даже - худшее осквернение - высмеян.
- Хочешь, я дам тебе шутовской колпак? - спросила жена комиссионера. - Иди к нам, Тоби, я покажу тебе.
Шутовской колпак был великолепный - остроконечный, с тремя бубенчиками наверху. Его величество король примерил его на свою царственную голову. У жены комиссионера было лицо, внушавшее невольное доверие детям, и все её манеры были проникнуты нежностью.
- Это так же хорошо? - сомневался его величество.
- Так же, как что, крошка?
- Как лента?