– Ты не пришла сегодня вечером; ты забыла?
– Нет. Хозяйка послала меня по делу, – отвечает Давердана.
– Где ты была?
– У башмачника.
– Да; я забыл. Я сам сказал, что тебя надо послать к башмачнику. Надо было починить башмаки.
– Нет. Хозяйка сказала, что надо только почистить.
– Да, да.
Поручик пошел дальше. У него, собственно говоря, нет дела на дворе, но он все же вышел из дому; ему надо обдумать столько вещей. На поручике сегодня новый мундир в честь гостей, и поэтому он не пошел ни в хлев, ни в конюшню, а направился в ригу, где нашел себе темный угол, и простоял тут целый час. Вид у него вовсе не удрученный, он даже кивает головой будто от удовольствия.
– Так почистить! – повторяет он несколько раз, потирая худые руки. Возвращаясь домой, он снова надевает кольцо на левую руку, как бы для того, чтобы не позабыть чего-то.
Служанка Давердана опять на дворе. Поручик взглядывает на нее мимоходом.
– Ты принесла обратно башмаки?
– Нет, – отвечает Давердана, – я только отдала их. Поручик кивает, и вид у него довольный.
Когда он возвращается, все общество сидит молча. Консул говорил последний и теперь снова начинает:
– Я слышал, ты принимал у себя короля Тобиаса, и он хочет купить участок. Великолепно – продать ему участок!
Поручик ничего не ответил на это и сказал только мимоходом:
– Мы думали, – я и фру Адельгейд, – что он больной человек. И вы слыхали о нем?
Старая г-жа Кольдевин качает неодобрительно головой и говорит:
– Ну, конечно.
– Мы разделились на два лагеря, – говорит консул: – отец и мать, с одной стороны, я и фру Адельгейд – с другой; маленький Виллац кажется тоже на нашей стороне. Так, Виллац? Ну, само собой разумеется. А вот теперь и замолчали.
Старик Кольдевин сидел, глубоко задумавшись; он был добродушный старичок и не любил никаких споров. Когда фру Адельгейд рассказывала о короле, об этом Тобиасе Хольменгро, во что бы то ни стало желающем приобрести здесь участок земли, он проворчал что-то про себя и, наконец, сказал:
– Не допускайте этого; ни за что не допускайте! Он теперь повторил свое предупреждение:
– Если продавать, да продавать, так что же останется от Сегельфосса?
– Конечно, от Сегельфосса останется еще много, очень много, – поправил он и добавил: – Но ведь последний Виллац Хольмсен еще не родился.
– Теперь времена новые, отец, – говорит консул.– Такие крупные имения не окупаются, они только поглощают средства. Их сохранить в состоянии только тот, кто в старину отложил капитал, из которого может тратить.
– У меня не было отложено большого капитала, – отвечает отец.– То, что надо было получить, исчезло в голодные годы и во время войны. И все же…
– Ну, отец, ты не гонишься за наживой… Старушка сделала знак сыну, останавливая его.
– Но зато я и не хочу делиться ни с кем своим скромным клочком земли, ни за что.
– Но, отец, он тебе ничего не приносит.
– Может быть и не приносит. Разве везде надо искать одного дохода? – спросил старик.– Если бы мы с матерью все продавали и копили деньги, так и остались бы одни деньги, а большой земли совсем не было бы. И что бы делал весь этот народ, если бы у него не было твоей матери и меня? Вот нынешней весной у Генрика пала корова, хорошая корова, стельная. Ты помнишь Генрика, твоего крестника?
– Помню. И что же?
– Да ничего, – сказал старый Кольдевин, – только пришел он к матери…
Молчание.
Никто не нарушал его и, наконец, фру Кольдевин сказала:
– А я пошла к отцу… Молчание.
– Но, – возразил консул, улыбаясь, – в конце концов, разве вышло бы не на одно и то же, если бы вы ему вместо новой коровы дали деньги?
– Вовсе нет, – отвечали оба старика, поднимая головы.– Деньги он бы истратил.
Поручик примирительно вставил:
– В этом случае дело идет о пустяках; мы желаем выстроить домик, хижину; а, может быть, все это еще ничем не кончится. Мы с фру Адельгейд говорили с господином Хольменгро об этом; он относится к вопросу очень благоразумно.
– Я вполне была на его стороне, – говорит фру Адельгейд. – Он болеет и хочет попытаться, поправить свое здоровье в здешних сосновых лесах.
Они замолчали, и каждый думал про себя. Маленький Виллац, не знавший лучшей забавы, как перемена, быстро очутился в зале и начал играть на старом фортепиано.
– Бом-бом-бом-бом! – вторил ему консул, и встал.– У этого самого Генрика отца не было, а мать была, и звали ее Лизбета; так вот сына я окрестил Генри л'Исбет.
Жизнь в Сегельфоссе текла однообразно.
Фредерик Кольдевин прекрасно знал это и не находил ее по своему вкусу, но он делал все, чтобы не скучать. Поручик был его товарищем детства, и фру Адельгейд с годами подружилась с ним. Он болтал, насвистывал и пел в комнатах, а по вечерам хорошо выпивал с поручиком. Даже простаивал иногда по целым часам с экономкой, иомфру Кристиной Сальвезен, у окна кладовой.
– Иомфру Сальвезен, я кланялся вам, когда приехал, но не успел перемолвиться с вами серьезным словечком.
– И в этом году опять серьезное словечко? – спрашивает иомфру Сальвезен смеясь.
Консул качает головой.
– В прошедшем году со мной было плохо. И теперь я приехал, чтобы положить конец.
– Вы и раньше приезжали с тем же. Ха-ха-ха!
– Я написал стихи о ваших бровях и глазах. "Ваши глаза – мое богатство", говорю я… Как бишь дальше? Ах, если бы вы знали, что я говорю о ваших глазах! Иомфру Сальвезен, так это правда, что вы дали слово после того как я был здесь в прошедшем году?
– Да что же мне было делать? – восклицает иомфру Сальвезен и перекашивает рот.– Ведь консул порвал со мной.
– Я? Ну, как у вас хватает сердца быть такой коварной? Поэтому я и говорю: "Ее глаза – ее деньги, она все купит на них".
– Фи, господин консул!
– Ну, можете ли после того удивляться, что я окончательно лишился рассудка? Три года мучаюсь, приезжаю – и узнаю, что вы помолвлены. Лучше бы мне никогда не видеть вас… или, как это говорит Шекспир… "Вы тяжело согрешили предо мной".
– Да, вы похудели и измучены!
– Вот они, женщины. Во время моего путешествия на север я встретился с одним человеком, кто его знает, не был ли он где-нибудь пастором. Он сидел возле смертного одра жены, со своими тремя сыновьями. Из них он всегда признавал двоих; они казались ему похожими на него самого, но младшего, маленького и слабенького, он не выносил. Вдруг жена говорит ему. "Это твой сын!" Человека словно пришибло к земле. Когда он, наконец, оправился, он спросил: "А другие?" Жена не ответила. "А другие? А другие… другие?" – кричал он. Но жена уже умерла.
Консул и иомфру Сальвезен смотрят друг на друга.
– Уф! – говорит она и передергивает плечами.
– Поставьте себя на место этого человека, иомфру Сальвезен: всю жизнь будет он спрашивать себя: "А другие?" И ответа не получит.
Молчание.
– Приведите человека сюда, так он получит ответ! – внезапно говорит иомфру Сальвезен.– Мать, конечно, сокрушалась о меньшом и потому сказала… она чувствовала приближение смерти и хотела помочь меньшому… Ведь он был младший и, кроме того, находился в подозрении… Никогда не слыхала я такого ужаса!.. И вот она сказала…
Консул ждет.
– Она сделала это только для того, чтобы помочь малышу. Неужели вы не понимаете? – кричит иомфру.
Консул кивает. Его трогает ее доверчивость.
– Совершенно то же самое и я сказал этому человеку и посоветовал молчать…
– Ха! ха! ха! Это хорошо. Он того заслуживает.– Иомфру даже несколько похорошела от своей горячей веры.
Консул смягчается; он, может быть, зашел слишком далеко и поправляется:
– Точь-в-точь, что я сказал этому человеку, ну, самыми вашими словами. Почти слово в слово. И это заставляет меня теперь убедиться, как, собственно, мы с вами сходимся, иомфру Сальвезен; если бы вы только были не так коварны. Теперь я стану скитаться один по свету, спрашивая: "Что это за жизнь? На кой черт такая жизнь?"
– Да вы с ума сошли! – кричит иомфру и покатывается со смеху.– Ух, как я хохочу; даже сетка сваливается с головы, – говорит она и поправляется немного.– Что, теперь лучше сидит?
– Да, да, – отвечает консул.– А когда вы поднимаете руки, мне приходит на мысль…
– Нет, дорогой консул, неужели вы не можете хоть раз говорить серьезно?
– Какая у вас талия! Право, зайду и обниму вас… И он действительно Сделал движение, чтобы войти, но иомфру воскликнула:
– Вот было бы прекрасно! А что, если хозяйка придет. Однако, он продолжал стоять и закончил свою болтовню несколькими ловкими фразами. Иомфру спросила о жене и детях. Неужели они больше не приедут в Сегельфосс? Но больше всего консул беседовал с фру Адельгейд. Он рассказывал ей смешные анекдоты и приключения, пережитые со времени его последнего пребывания в Сегельфоссе; был любезен и интересен; фру Адельгейд ожила и одевалась лучше обыкновенного; сам Фредерик Кольдевин был так изящен и весел. И он вел не одни бессодержательные разговоры и болтал не одни пустяки, – напротив, у него были свои мнения, и он излагал свое миросозерцание.
Его миросозерцание было таково, что надо следовать за своим временем.
Фру Адельгейд охотно слушала его. За последнее время она особенно чувствовала себя немкой, а консул Фредерик был француз, но тем не менее…
– Почему вы говорите постоянно франко-прусская война? – спросила она.– Ведь немцы победили; стало быть, это германо-французская война.
– Да, – ответил консул, – победили пруссаки.
– Германцы. Разве мы все не германцы?