- Мне малость полегчало, а доктор Бак говорит, что даже если совсем нет аппетита, все равно надо кушать, а то у меня сил не будет, - сообщила она своим бесстрастным голосом и протянула руку за чайником. "Парадную форму" она успела снять и облачилась в свой всегдашний ситцевый капот и коричневую вязаную шаль; вместе с будничным нарядом на ее лицо вернулось всегдашнее постное выражение. Она налила себе большую чашку чаю, щедро плеснула туда молока, положила на тарелку солидную порцию запеканки, зачерпнула ложкой маринаду, и перед тем как приступить к еде, привычным жестом подправила во рту искусственную челюсть. Кошка тут же принялась усердно тереться ей об ноги; она сказала: "Кисанька, умница!", наклонилась ее погладить и кинула ей кусочек запеканки.
Итан сидел, не произнося ни звука, и не дотрагивался до ужина. Мэтти, напротив, самоотверженно что-то жевала и даже поинтересовалась, хорошо ли Зена съездила. Та отвечала ей как ни в чем не бывало, а под конец даже увлеклась и описала, с упоминанием всех красочных подробностей, наиболее примечательные случаи расстройства пищеварительного тракта среди ее знакомых и родственников. Рассказывая, она глядела на Мэтти с едва заметной усмешкой, углублявшей складки, которые тянулись у нее от носа к подбородку.
Поужинав, она встала и приложила руку к тому участку плоской поверхности, под которым должно было находиться ее сердце.
- После твоей запеканки, Мэтт, мне всегда не продохнуть, - заметила она незлобиво. Она редко звала девушку этим домашним именем - разве что пребывала в особо благодушном настроении.
- Пойти, пожалуй, поискать порошки от несварения, что мне прошлый год прописали в Спрингфилде, - продолжала она. - Давненько я их не пила - вдруг помогут, а то у меня изжога.
Мэтти подняла глаза.
- Может, мне сходить? - несмело предложила она.
- Нет, нет, они у меня в таком месте, где только я сама знаю, - уклончиво отвечала Зена, напустив на себя многозначительный вид.
Она вышла из кухни; Мэтти тоже встала и принялась убирать со стола. Итан следил за ней в горестном молчании. В какую-то секунду взгляды их встретились, и потом они еще долго не могли отвести глаз друг от друга. В кухне было тепло и тихо; она выглядела так же мирно, как накануне. Кошка снова примостилась в качалке Зены; огонь в печке догорал, и, как всегда в натопленном помещении, стал сильнее чувствоваться резковатый запах герани.
Итан с трудом заставил себя подняться на ноги.
- Выйду взгляну, все ли в порядке, - проговорил он и направился в прихожую за фонарем.
Не успел он дойти до двери, как чуть не столкнулся с Зеной, которая появилась на пороге. Губы ее в бешенстве подергивались, а обычно бескровное лицо горело лихорадочным румянцем. Шаль сползла у нее с плеч и волочилась по полу, а в руках она несла осколки разбитого блюда.
- Я хочу знать, кто это сделал, - произнесла она, смерив их обоих грозным взглядом.
Ответа не последовало. Тогда она заговорила прерывающимся голосом:
- Иду это я преспокойно за порошками - а они у меня были в чулане припрятаны, в отцовом футляре от очков, на верхней полке - я там все свои самые драгоценные вещи храню, от чужих рук подальше… - Голос ее дрогнул; две слезы повисли на лишенных ресниц веках и медленно сползли по щекам. - До верху без стремянки не дотянешься, вот я и подумала - приберу-ка я туда блюдо, что мне тетушка Филура Мейпл к свадьбе подарила, целее будет, и как поставила, так больше и не снимала - смахну, бывало, пыль, когда весной чулан проветриваю, и все. Уж так берегла, так берегла… - Она благоговейно разложила черепки на столе. - Я желаю знать, кто это сделал, - повторила она дрожащим голосом.
Молчать Итан больше не мог. Он отошел от двери и встал напротив Зены.
- Я тебе скажу, кто это сделал. Кошка!
- Как это кошка? Что ты городишь?
- То, что слышишь.
Она сверкнула на него глазами и повернулась к Мэтти, которая несла к столу таз для посуды.
- Интересно знать, как это кошка попала в чулан, - ядовито заметила она.
- Наверно, мышь учуяла, - отозвался Итан. - Она вчера целый вечер по кухне за мышью гонялась.
Зена постояла, переводя взгляд с Итана на Мэтти, потом сказала с коротким, странным смешком, подчеркивая каждое слово:
- Я и раньше знала, что кошка у нас смышленая, а она, выходит, умнее, чем я думала! Смотрите-ка: все осколочки подобрала и на верхнюю полочку сложила, да еще так ловко приладила - не вдруг заметишь!
Мэтти не выдержала и бросила мыть тарелки.
- Зена, Итан ни при чем! Блюдо правда кошка разбила, но из чулана я его вынула, так что я и виновата.
Зена стояла над своим погибшим сокровищем, и ее лицо на глазах застывало в каменную маску негодования.
- Ты… ты его вынула? Чего ради? Мэтти залилась краской.
- Я хотела… чтобы на столе было красиво, - еле выговорила она.
- Ты хотела, чтобы на столе было красиво, и ты воспользовалась моим отсутствием и взяла самовольно вещь, которую я берегла как зеницу ока! Да знаешь ли ты, что я это блюдо ни разу на стол не ставила, даже когда пастор приходил к обеду, когда тетя Марта приезжала из Бетсбриджа! - Зена задохнулась, словно заново потрясенная подобным святотатством. - Ты плохо кончишь, Мэтти Силвер. Ты, видно, в отца пошла. Не зря мне люди говорили, когда я тебя брала в дом, не зря меня предупреждали, и уж как я старалась свое добро от тебя уберечь, а все-таки ты до него добралась, погубила самое мое любимое… - Тут у нее вырвалось рыдание, но она поборола минутную слабость и снова окаменела, на этот раз окончательно.
- Если б я вовремя людей послушалась, тебя бы уже давно здесь не было, и все бы было в целости и сохранности, - сказала она, снова собрала осколки и вышла из кухни, неся их перед собой, словно мертвое тело…
ГЛАВА VIII
В свое время, когда болезнь отца вынудила Итана прервать ученье и вернуться домой, мать выделила ему комнатушку рядом с пустовавшей "залой". Он прибил там полки для книг, соорудил себе из досок холостяцкое ложе, разложил на кухонном столе свои бумаги, повесил на грубо оштукатуренную стенку портрет Авраама Линкольна и календарь под названием "Бессмертные мысли поэтов" и с помощью этих незатейливых средств попытался придать комнатушке сходство с кабинетом знакомого вустерского священника, который ему симпатизировал и давал читать книжки. Он по-прежнему уединялся здесь в летние месяцы, но с приездом Мэтти ему пришлось перенести свою печку наверх, а ночевать в неотапливаемой комнате в холодное время года было невозможно.
Об этом своем убежище он и вспомнил в тот вечер. Как только в доме все утихло и мерное посапыванье Зены убедило его, что продолжения кухонной сцены не будет, он крадучись спустился вниз. Тогда, после ухода Зены, они с Мэтти еще долго стояли в оцепенении, не в силах вымолвить ни слова. Потом, все так же молча, Мэтти домыла посуду и стала прибирать в кухне на ночь, а Итан снял с гвоздя фонарь и вышел на улицу, чтобы совершить ежевечерний обход дома. Когда он вернулся, кухня была пуста, но на столе лежали его кисет и трубка, а под ними записка на клочке бумаги, вырванном из каталога садовых семян. В записке было всего три слова: "Не беспокойся, Итан".
Он заперся в своем холодном, темном "кабинете", поставил фонарь на стол и, наклонившись к свету, стал читать и перечитывать записочку. Впервые в жизни Мэтти написала ему, и, держа в руках этот обрывок бумаги, он по-новому ощутил ее близость. Но одновременно он с удвоенной остротой осознал, что всякий иной способ общения отныне будет для них закрыт и он уже не увидит ее сияющей улыбки, не услышит ласкового голоса; взамен всего этого останется только холодная бумага и мертвые слова.
Все чувства его взбунтовались. Неужели он примирится с крушением всех своих надежд - он, такой молодой и сильный, еще полный жизненных соков? Неужели ему придется до конца своих дней жить бок о бок со сварливой, озлобленной женщиной? А между тем в нем были заложены иные возможности, но все они, одна за другой, оказались принесенными в жертву ограниченности и невежеству его жены - и, главное, без всякого проку: сейчас она была в сто раз сварливее и ожесточеннее, чем тогда, когда выходила за него замуж. В жизни ей осталось одно только удовольствие - измываться над ним.
В конце концов, почему он должен так бесполезно растрачивать свои дни? В нем вдруг пробудился и бурно восстал здоровый инстинкт самосохранения.
Укрывшись выношенной енотовой шубой, он прилег на свою дощатую койку, чтобы собраться с мыслями. Голова его упиралась во что-то твердое и комковатое. Это была диванная подушка, которую Зена смастерила сразу после их помолвки, - с тех пор он никогда больше не видел ее с иголкой в руках. Он вытащил подушку, швырнул ее на пол и прислонился головой к стене…