Всего за 21.1 руб. Купить полную версию
– Эх, была не была – попробуем.
– Не надо; уж больно они надутые.
– Ничего. Пойдем сначала выпьем.
Они выпили по кружке пива у стойки и вернулись на палубу. Девицы скрылись. Мак с Айком разочарованно стали бродить по палубе, потом на корме они увидели девиц, прислонившихся к перилам. Была облачная лунная ночь. В переливчатом серебристом мареве море и темные, поросшие колючим кустарником островки чередовались резкими пятнами света и тени.
У обеих девушек были завитые волосы и темные круги под глазами. Маку показалось, что обе они очень немолоды, но, так как Айк уже взял их на абордаж, думать об этом было поздно.
Девушку, с которой он заговорил, звали Глэдис. Ему больше приглянулась другая, Оливия, но Айк подошел к ней первый. Они стояли на палубе, дурачась и хохоча, пока девушки не заявили, что озябли; тогда они спустились в кают-компанию и уселись на диван, и Айк купил коробку конфет.
– Мы сегодня за обедом ели лук, – сказала Оливия. – Надеюсь, вы ничего не имеете против лука. Глэдис, я говорила тебе, что не надо есть лука хотя бы до парохода.
– Поцелуйте меня, тогда я вам скажу, имею ли я что-нибудь против, – сказал Айк.
– Нельзя себе позволять таких вольностей, во всяком случае на пароходе, – огрызнулась Оливия, и две недобрых черточки обозначились у нее по обеим сторонам рта.
– Нам приходится быть очень осторожными, особенно на пароходе, – пояснила Глэдис. – Теперь так косо глядят на девушек без провожатых. А разве это преступление?
– Несомненно. – Айк пододвинулся ближе.
– Бросьте дурить… Давайте гудок и отчаливайте… Кому я говорю? – Оливия встала и перешла на другую скамейку.
Айк последовал за ней.
– В былое время на этих пароходах были гостиные, а теперь не то, – тихо сказала Глэдис, обращаясь с Маком, как с близким знакомым. – Вы что, служили на консервных фабриках?
– Нет, мы оба все лето проработали на Канадско-Тихоокеанской.
– Должно быть, зарабатывали уйму денег.
Мак заметил, что, говоря с ним, она все время искоса поглядывала на подругу.
– Ну, не так уж много… но я все же скопил почти сотнягу.
– А теперь вы куда, в Сиэтл?
– Да, я хочу там работать по линотипному делу.
– А мы как раз там и живем. У нас с Оливией там квартира… Пойдем на палубу, тут слишком жарко.
Когда они проходили мимо Айка и Оливии, Глэдис нагнулась и что-то шепнула той на ухо, потом с томной улыбкой обернулась к Маку. На палубе никого не было. Она позволила ему обнять себя за талию.
Пальцы его ощутили косточки корсета. Он стиснул ее.
– Выделаете мне больно, – пискнула она забавным, тоненьким голоском. Он засмеялся. Отнимая руку, он почувствовал округлость ее груди.
На ходу нога его касалась ее ноги. В первый раз в жизни он шел под руку с женщиной.
Вскоре она сказала, что пора спать.
– А мне нельзя с вами?
Она покачала головой.
– Только не на пароходе. Увидимся завтра, может быть, вы с вашим товарищем зайдете проведать нас… Мы покажем вам город.
– Отлично, – сказал Мак.
Он ходил кругом по палубе, и сердце у него крепко колотилось. Он чувствовал биение судовых машин, видел стреловидный след на воде, разрезаемой носом парохода, и остро ощущал быстроту движения. На корме он встретил Айка.
– Моя заявила, что идет спать.
– И моя тоже.
– Ну как, добился чего-нибудь, Мак?
– Обещала повидаться завтра. У них квартира в Сиэтле.
– Свою-то я все-таки поцеловал. Чертовски горячая. Я так и думал, что она меня слопает.
– Завтра дело, наверное, сладится.
– Ну а теперь пора на боковую.
Наутро было солнечно: набережная Сиэтла искрилась, пахла лесными складами и оглушила их, когда они сошли с парохода, трескотней экипажей и окриками возниц. Они пошли в общежитие ХАМЛ. Они больше не поденщики и не бродяги. Они найдут чистую работу, устроятся и станут посещать вечернюю школу.
Весь день они осматривали город и вечером встретили Оливию и Глэдис у индейского тотема на Пайонир-сквер. Все произошло очень быстро.
Они пошли в ресторан и обильно поужинали с вином, потом пошли в сад, где играл оркестр, и пили виски. Когда они отправились к девушкам на квартиру, то захватили с собой бутылку виски. Мак едва не выронил ее на лестнице, и девушки шикали на них: "Ради Бога, не поднимайте такого шума, а то нагрянут фараоны", и в помещении пахло мускусом и пудрой, и по всем стульям раскидано было женское белье, и девицы первым долгом вытянули у каждого по пятнадцати долларов. Мак со своей был в ванной, она мазала ему нос губной помадой, и они хохотали, пока он не дал волю рукам, и она в сердцах наградила его пощечиной. А потом они все сидели за столом и снова пили, и Айк нарядился в шелковые дамские панталоны и корсет и босиком отплясывал танец Саломеи. Мак сидел на полу и хохотал: все это было так забавно, но когда он попробовал подняться с пола, то упал ничком и вдруг очутился в ванной, и его рвало над раковиной, и Глэдис бранила его на чем свет стоит. Она помогала ему одеться, но он никак не мог найти своего галстука, и все говорили, что он слишком пьян, и вытолкали его, и он побрел по улице, распевая: "Дай гудок, капитан, и отчаливай… и отчаливай", и спросил полисмена, где общежитие ХАМЛ, а тот затолкал его в камеру и запер.
Когда он проснулся, голова у него была словно треснувший жернов. На рубашке – следы рвоты, брюки разорваны. Он вывернул все карманы, бумажника не было. Немного погодя полисмен отпер камеру и велел выметаться, и он вышел на ослепительное солнце, ножом резавшее ему глаза.
Когда он пришел в общежитие, швейцар искоса оглядел его, но никто ему ничего не сказал. Поднявшись к себе в комнату, он упал на кровать. Айк еще не возвращался. Мак дремал, чувствуя сквозь сон, как раскалывается у него голова. Когда он проснулся, Айк сидел у него и ногах. Глаза у него сверкали, щеки были красны. Он Пыл еще пьян.
– Скажи, Мак, они тебя тоже обчистили? У меня пропал бумажник. Я было вернулся, но не мог отыскать квартиры. Ну и задал бы я этим чертовым куклам… А! Чтоб их… Я еще пьян, что твой куб самогонный. Знаешь, этот тип за конторкой говорит, чтобы мы отсюда выкатывались. Не потерпит, говорит, пьяниц в общежитии ХАМЛ.
– Да, но мы ведь заплатили за неделю.
– Часть, говорит, вернет… А, черт, Мак… Влопались мы, но я все-таки рад… Знаешь, после того как они тебя вытолкали, и мне перепало от твоей красотки. Ну, я их обеих ублаготворил.
– А мне чертовски скверно.
– Я сам боюсь лечь – того и гляди вывернет. Давай выйдем, на воздухе будет лучше.
Было три часа пополудни. Они зашли в китайский ресторанчик на набережной и выпили кофе. В кармане у них было два доллара, полученных под залог чемоданов. Шелковых рубах оценщик не взял, потому что они были вымазаны. На улице шел проливной дождь.
– Да, дернуло же нас так напиться. Порядочные мы с тобой дурни, Айк.
– Зато позабавились… Ну и вид же у тебя был – вся рожа в губной помаде.
– Нет, что ни говори, скверно… Я хочу учиться и работать по-настоящему – ты знаешь, о чем я говорю, – не для того, чтобы стать стервецом эксплуататором, но ради социализма и революции; не так, чтобы работать и напиваться, работать и напиваться, как те чертовы образины на постройке.
– В другой раз будем умнее, станем оставлять деньги где-нибудь в сохранном месте… ох, вот и меня начинает выворачивать.
– Да. Загорись сейчас эта проклятая лачуга, ни за что не пошевельнусь.
Они сидели у китайца сколько можно было, а потом побрели под дождем искать тридцатицентовую ночлежку, где и провели ночь, и клопы их кусали отчаянно.
Утром они отправились искать работы: Мак – по типографиям, Айк – по пароходствам. Ничего не найдя за день, они вечером встретились и, так как ночь была теплая, переночевали в парке.
Наконец они нанялись на лесные разработки Снейк-Ривер. Их отправили туда в вагоне, полном шведов и финнов. Мак и Айк одни во всем вагоне говорили по-английски. Когда они добрались до места, десятник оказался так крут, еда так плоха, казарма так вонюча, что дня через два они сбежали и снова стали бродяжничать.
В Блу-Маунтинс было уже холодно, и они бы наверняка подохли с голоду, если бы не наловчились выпрашивать подачку в кухнях лесных лагерей, встречавшихся по пути. Они вышли на железную дорогу у Бекер-Сити и ухитрились добраться в товарных составах до Портленда.
В Портленде им не удалось найти работу, потому что одежда у них была грязная, и они поплелись на юг по широкой и бесконечной долине Орегона, усеянной фруктовыми фермами, ночуя по амбарам и получая кое-где случайную кормежку за колку дров и разные домашние работы на каком-нибудь ранчо.
В Сейлеме Айк обнаружил, что у него триппер, и Мак ночей не спал от страха, что, может быть, и он тоже болен. Они решили обратиться к доктору. Это был крупный, круглолицый и с виду добродушный человек. Когда они сказали, что у них нет денег, он заявил, что это ничего и что они могут работой по хозяйству отплатить ему за совет, но, когда узнал, что дело идет о венерической болезни, вытолкал их, прочитав им пылкую проповедь о расплате за грехи.
Они плелись по дороге голодные и охромевшие; у Лика был жар, и ему больно было идти, Оба молчали. Наконец они дошли до небольшой станции с водокачкой и погрузочной платформой для фруктов на магистрали Южной Тихоокеанской дороги. Айк сказал, что он не может больше идти, что надо ждать товарного поезда.
– Тюрьма и то лучше, – говорил он.
– Уж коль не везет в этой стране, так действительно не везет, – сказал Мак, и почему-то оба они рассмеялись.