- Хорошо, - сказал профессор и кивнул головой. - Там, где вы говорите "забудет", точнее было бы сказать "утратит". Вы заметили, что слово "полость" имеет тот же смысл, какой эти пройдохи-священники вкладывали в понятие "материнское лоно"? Эти парни и впрямь наловчились делать из довольно скучных инструкций по излечению меланхоликов замысловатые колдовские заклинания. Это "мара пегиль трафу гноки", напоминающее формулу великого заклинателя змей, должно быть, звучало таинственно и жутко для слуха несчастного бенгальца, которого они пытались оболванить! Сама по себе рекомендация очистить сердце, задержать дыхание и направить взгляд внутрь себя не представляет ничего нового, в заклинании № 83 она сформулирована куда точнее. Но вы, Эдмунд, конечно, и на сей раз придерживаетесь иного мнения? Что скажете?
- Господин профессор, - тихо заговорил Эдмунд, - я полагаю, что и в этом случае вы недооцениваете значение формулы; дело не в общедоступных толкованиях слов, дело в самих словах, к простому значению заклинания добавлялось еще кое-что - его звучание, выбор редких старинных слов, рождающее ассоциации сходство с заклинанием змей. Все вместе это придавало изречению его магическую силу.
- Если она у него была! - засмеялся профессор. - А жаль, что вы не жили в то время, когда эти заклинания были еще в ходу. Вы бы стали в высшей степени благодарным объектом для трюков сочинителей заклинаний. Но, к сожалению, вы появились на свет с опозданием в несколько тысяч лет. Спорим: как бы вы ни старались выполнить предписания этого заклинания, у вас ничего не получится.
Он повернулся к другому ученику и, пребывая в хорошем настроении, высказал немало интересных замечаний.
Тем временем Эдмунд еще раз перечитал заклинание, оно произвело на него особенное впечатление начальными словами, которые, казалось, имели отношение к нему самому и к тому положению, в котором он очутился. Он слово в слово произнес про себя формулу и одновременно попытался как можно точнее выполнить ее предписания.
"Если случится, что душа твоя занедужит и забудет о том, что ей надобно для жизни, а ты захочешь узнать, что ей нужно и чего она ждет от тебя, тогда очисти свое сердце от всего лишнего, задержи дыхание" и так далее.
Ему удалось сосредоточиться лучше, чем во время прежних попыток. Он точно следовал указаниям, и чувство подсказало ему, что как раз наступил такой момент, когда душа его оказалась в опасности и забыла о самом важном.
После хорошо знакомых ему простейших дыхательных упражнений по системе йогов он почувствовал, как внутри него что-то происходит, как в самом центре его головы образуется небольшое углубление, маленькая темная полость. С нарастающим пылом он сосредоточил внимание на этой полости величиной с орех, называемой также "материнским лоном". Полость начала медленно освещаться изнутри, свет становился все ярче, и взгляду Эдмунда четко и ясно открылся образ того, что ему нужно для жизни. Увиденное не испугало его, он ни на миг не усомнился в истинности изображения; в глубине души он ощущал, что изображение говорит правду, что оно не показывает ему ничего, кроме "забытой" внутренней потребности его души.
От изображения исходила неведомая Эдмунду сила, он радостно и без колебаний последовал указанию и совершил поступок, прообраз которого увидел в полости. Открыв смеженные во время медитации глаза, он поднялся со скамейки, сделал шаг вперед, протянул руки, сомкнул их на горле профессора и сжимал до тех пор, пока не почувствовал, что все кончено. Опустив задушенного на пол, он обернулся и только теперь вспомнил, что он не один. На лбу его смертельно бледного товарища, сидевшего на скамейке, выступили капельки пота, он в ужасе смотрел на Эдмунда.
- Все исполнилось слово в слово! - радостно воскликнул Эдмунд. - Я очистил свое сердце, задержал дыхание, сосредоточился мысленно на полости в голове, сверлил ее взглядом до тех пор, пока не проник внутрь, и тут передо мной возникла картина: я увидел учителя и себя самого, увидел, как мои руки смыкаются на его горле и все остальное. Как-то само собой вышло, что я повиновался изображению, мне не надо было прилагать никаких усилий и принимать решений. И теперь на душе у меня так хорошо, как никогда в жизни!
- Послушай, - закричал его товарищ, - приди же наконец в себя, опомнись! Ты убил человека! Ты убийца! За это они тебя казнят!
Эдмунд не слушал его. Слова товарища не доходили до его сознания. Он тихо произнес слова заклинания: "мара пегиль трафу гноки" - и увидел не мертвых или живых учителей, а открывшуюся перед ним бесконечную ширь мира и жизни.
О степном волке
Предприимчивому хозяину небольшого зверинца удалось на недолгое время заполучить знаменитого степного волка Гарри. Он обклеил афишами все тумбы в городе, надеясь на наплыв посетителей в свой балаган, - и в этих расчетах не обманулся. Повсюду только и разговоров было что о степном волке, слухи об этом звере живо обсуждались людьми сведущими и образованными, каждому из которых было известно о нем либо то, либо это, и мнения о степном волке разделились. Некоторые полагали, что такое существо, как степной волк, - явление в высшей степени опасное и неприятное, с какой стороны ни посмотри, он-де издевается над почтенными гражданами, срывает изображения рыцарей со стен очагов культуры и даже посмеивается над Иоганном Вольфгангом фон Гёте; а поскольку для этого степного зверя нет ничего святого и его поведение заразительно действует и возбуждает часть молодежи, пора наконец сплотиться и покончить со степным волком: пока он не будет убит и закопан в землю, покоя не жди. Эта простая, доходчивая и, скорее всего, правильная мысль разделялась тем не менее отнюдь не всеми. Образовалась и другая партия, которая считала, что хотя степной волк существо и небезопасное, однако он обладает не только правом на жизнь, нет, у него есть сверх того своя моральная и социальная миссия. В груди каждого из нас, утверждали высокообразованные сторонники этой партии, таинственным и необъяснимым образом живет степной волк. Груди, на которые указал при этих словах оратор, были почтеннейшими грудями светских дам, жен адвокатов и промышленников, и груди эти были покрыты шелковыми блузками и модными жилетами. Каждому из нас, говорили эти либерально мыслящие люди, в глубине души присущи чувства, побуждения и страсти степного волка, они нам хорошо знакомы, каждому из нас приходится бороться с ними, каждый из нас, если угодно, всего лишь бедный, воющий, голодный степной волк. Вот так и рассуждали о степном волке люди в шелковых рубашках и блузках, того же мнения придерживались многие официальные критики, прежде чем надеть свои фетровые и велюровые шляпы, тяжелые пальто и роскошные меховые шубы, сесть в свои автомобили и вернуться к делам в конторах и редакциях, врачебных кабинетах и кабинетах директоров заводов. Как-то вечером один из них после стаканчика виски предложил даже основать клуб степных волков.
В тот день, на который было назначено открытие новой программы в зверинце, там собралось много народа, которому не терпелось воочию увидеть злополучное животное; за допуск к его клетке брали дополнительную плату. Это была маленькая клетка, раньше в ней обитала преждевременно умершая пантера. Антрепренер ее несколько переоборудовал. Ему, человеку, как уже говорилось, предприимчивому, пришлось столкнуться с немалыми трудностями: как-никак этот степной волк - животное все же не совсем обычное. Подобно тому как в груди господ адвокатов и фабрикантов под рубашками и фраками якобы жил степной волк, так и в широкой, покрытой густой шерстью груди волка скрывался человек - с его сложными чувствами, моцартовскими мелодиями и тому подобным. Отдавая дань необычным обстоятельствам и ожиданиям публики, умный антрепренер (а для него уже много лет не составляло тайны, что самые дикие звери не столь прихотливы, опасны и коварны, как публика) придал клетке несколько странный вид жилища человека-волка. С одной стороны, клетка как клетка, с железными прутьями и соломой на полу; но на одной из стен висело ампирное зеркало, а посреди клетки стояло маленькое пианино с открытой клавиатурой. В углу же, на слегка скособочившейся этажерке, возвышался гипсовый бюст короля поэтов Гёте.
В самом же звере, возбуждавшем всеобщее любопытство, вообще-то не было ничего примечательного. Он выглядел точь-в-точь как и подобает выглядеть степному волку, lupus campetris. Большую часть времени он неподвижно лежал в углу, как можно дальше от зрителей, облизывая передние лапы, и глядел прямо перед собой, словно видел не железные прутья клетки, а всю необозримую степь. Время от времени поднимался и ходил по клетке туда-сюда, и тогда пианино покачивалось - пол-то был неровным, да и король поэтов с сомнением покачивал головой. На посетителей волк внимания почти не обращал, и большинство из них были его поведением обескуражены. Хотя и в этом отношении полного единодушия не было. Многие говорили: ничего особенного, зверь как зверь, и что такого примечательного можно найти в обыкновенном тупом хищнике? Волк - и точка. И вообще зоологии такое понятие, как "степной волк", неизвестно. Другие же возражали: у зверя-де красивые глаза и вся его стать исполнена удивительной одухотворенности, от сочувствия к нему просто сердце сжимается. Эти несколько умников прекрасно понимали, что такие слова о степном волке с полным правом можно было бы отнести и ко всем остальным обитателям зверинца.
После обеда к тому огороженному месту зверинца, где стояла клетка с волком, подошло трое - двое детей и их воспитательница. Они задержались дольше других. Красивой и молчаливой девочке было лет восемь, а рослому мальчику двенадцать. Дети понравились степному волку, кожа их пахла юностью и здоровьем. Он то и дело поглядывал на стройные ножки девочки. Ну а гувернантка? Нет, та была совсем другой. На нее он почти не обращал внимания.