- Друг мой, - сказала она мне на неведомом, знакомом ей одной языке, смысл которого открылся мне внезапно, - не верь ни одному слову из всего того, что я говорила при нашем дядюшке. Это он сам, видя, что мы любим друг друга и что ты еще слишком молод для того, чтобы жениться, выдумал эту басню, чтобы не дать тебе отвлекаться от твоих занятий; но будь покоен, я не люблю Вальтера и, кроме тебя, никому не буду принадлежать.
- Ах, моя дорогая Лора! - вскричал я. - Вот наконец-то ты снова заблистала любовью и красотой, как я видел тебя в аметисте! Да, я верю, я знаю, что ты меня любишь, и что ничто не может нас разъединить. Объясни же мне, почему в нашей семье ты всегда выказываешь столько недоверия или насмешки?
- Я могла бы тебя спросить в свою очередь, - ответила она, - почему в нашей семье я вижу, что ты некрасив, неловок, смешно и дурно одет, между тем как в кристалле ты прекрасен, как ангел, и задрапирован всеми цветами радуги; но я не спрашиваю тебя об этом, я это знаю.
- Научи меня этому, Лора! Ты, которая все знаешь, поведай мне тайну казаться тебе ежечасно и повсюду таким, каким ты видишь меня здесь.
- То же, дорогой мой Алексис, бывает с тайнами наук, которые вы называете естественными: тот, кто их знает, может утверждать, что вещи существуют и как они существуют, но когда дело идет о том, почему они существуют, тогда всякий высказывает свое мнение. Я очень хотела бы высказать тебе мое мнение о странном феномене, который освещает нас здесь, одного по отношению к другому, полным светом, между тем как в мире, называемом миром фактов, мы видим друг друга лишь сквозь тени относительной жизни. Но мое мнение будет не более, как моим мнением, и если б я высказала его не здесь, а в другом месте, то ты счел бы меня за безумную.
- Выскажи мне его, Лора; мне кажется, что здесь мы находимся в мире правды, а что в ином месте все иллюзия и ложь.
Тогда прелестная Лора заговорила со мною так:
- Тебе небезызвестно, что в каждом из нас, живущем на земле, находится две личности, совершенно разные в действительности, хотя бы они и сливались в понятии нашей земной жизни. Если мы верим в наши ограниченные чувства и в нашу несовершенную оценку, то мы имеем только одну душу или, говоря словами Вальтера, известное одухотворение, которому суждено угаснуть вместе с отправлениями наших органов. Если, наоборот, мы поднимемся над сферой положительного и ощущаемого, то чувство таинственное, не поддающееся названию, непреоборимое, говорит нам, что наше "я" не лежит только в наших органах, но что оно связано неразрывно с жизнью вселенной и что оно должно пережить то, что мы называем смертью.
То, что я напоминаю тебе здесь, вовсе не ново; под всеми религиозными или метафизическими формами люди верили и всегда будут верить в устойчивость этого "я"; но я, которая говорю с тобой в стране идеала, я думаю, что это бессмертное "я" только частично заключается в видимом человеке. Видимый человек есть не более как результат испарения человека невидимого, и этот последний, истинное единение его души, реальный божественный образ его жизни, остается от него сокрытым.
Где он и что он делает, этот цвет вечного разума, в то время как душа совершает свое тяжелое и суровое странствие? Он где-то во времени и пространстве, так как время и пространство суть необходимые условия всякой жизни. Во времени, если он предшествовал человеческой жизни, а если он должен следовать за ней, то он ее сопровождает и охраняет до известной степени, но он не в зависимости от нее и он не считает свои дни и часы по одному и тому же циферблату. В пространстве он, несомненно, также состоит в положительном и частом соотношении с человеческим "я", но он не раб его и он простирается в сферах, границ которым не знает человек. Понял ли ты меня?
- Мне кажется, что да, - ответил я ей, - и чтоб резюмировать твое объяснение самым обыкновенным образом, я скажу, что у нас две души: одна, которая живет в нас и нас не покидает; другая, которая живет вне нас и которой мы не знаем. Первая служит нам для временной жизни и, видимо, угасает вместе с нами; вторая дает нам возможность жить вечно и беспрестанно обновляется в нас или, скорее, это она обновляет нас и питает, никогда не истощаясь, все серии наших постепенных существований.
- Что за чертовщину пишешь ты тут? - крикнул подле меня резкий и жесткий голос.
Облако разлетелось, унося с собою сияющий образ Лоры, и я очутился в моей комнате, сидя перед моим столом и набрасывая последние строки, которые Вальтер прочел из-за моего плеча.
Так как я в оцепенении смотрел на него, ничего не отвечая, то он продолжал:
- С каких это пор занимаешься ты философскими нелепостями? Если при помощи этого рода гипотез намереваешься ты подвинуться вперед в практической науке, то я не могу тебя поздравить… Полно, оставь этот прекрасный манускрипт, и пойдем на обед в честь моей помолвки.
- Возможно ли, дорогой мой Вальтер, - ответил я, бросаясь в его объятия, - чтобы из дружбы ко мне ты поддался на притворство, недостойное серьезного человека? Ведь я прекрасно знаю, что Лора не любит тебя и что ты никогда не мечтал сделаться ее мужем.
- Лора тебе сказала, что она меня не любит? - произнес он с насмешливым спокойствием, - Это очень возможно, а что касается меня, то если я и думаю жениться на ней, то, несомненно, с очень недавнего времени; но твой дядюшка давно уже решил это с отсутствующим отцом Лоры, а так как Лора не сказала "нет", то я должен был согласиться сказать "да"… Не думай, что я влюблен в нее; мне, право, некогда задавать моему воображению работу, чтоб найти в этой доброй маленькой особе сказочные совершенства. Она не нравится мне, а так как она очень благоразумна, то в данное время и не требует от меня большего. Позднее, когда мы проживем целые годы вместе и когда наши желания будут согласоваться настолько, что мы хорошо поведем наше хозяйство и удачно воспитаем наших детей, я не сомневаюсь, что мы будем чувствовать друг к другу добрую и прочную дружбу. А до тех пор нужно будет немало поработать, чтоб обобщить наши идеи долга и взаимного чувства. Следовательно, ты можешь мне сказать, что Лора меня не любит, и этим нисколько не удивишь меня и не оскорбишь. Я был бы даже удивлен, если бы она меня любила, потому что я никогда не мечтал нравиться ей, и я несколько встревожился бы за ее разум, если бы она видела во мне Адониса. Прими же положение вещей таким, каково оно есть, и будь уверен, что оно таково, каким должно быть.
Я нашел Лору одетой к обеду. На ней было платье из тафты жемчужно-белого цвета, с отделкой из розового газа, которое смутно напоминало мне мягкие и теплые тона сердолика, но лицо Лоры показалось мне убитым и как будто отцветшим.
- Поди ко мне, всели в меня доверие и бодрость, - сказала она мне откровенно, подозвав к себе, - Я много плакала сегодня ночью. Это не потому, чтобы Вальтер мне не нравился, и не потому, чтобы мне не хотелось выходить замуж. Я знала давным-давно, что меня предназначают ему, и у меня никогда не было намерения оставаться старой девой, но когда наступает минута расстаться со своей семьей и со своим домом, то всегда делается тяжело. Будь весел, чтобы помочь мне забыть все это или вразуми меня, чтоб я сделалась снова веселой и верила в будущее.
Насколько язык и физиономия Лоры показались мне непохожими на тот язык, который я слышал, и на ту физиономию, которую я видел в светящемся облаке сердолика! Она с такой пошлостью покорялась своей судьбе, что я хорошо понял иллюзию моей грезы, но, странная вещь, я не чувствовал более никакого горя при мысли, что она действительно выходит замуж за Вальтера. Ко мне вновь вернулось чувство дружбы, возбужденное во мне ее заботами и добротою, и я радовался даже при мысли, что буду жить подле нее, так как она предполагала поселиться в нашем городе.
Обед прошел очень весело. Мой дядюшка поручил его Вальтеру, который, как человек положительный, любил хорошо поесть и заказал его одному из лучших наемных поваров Фишгаузена. Лора также не пренебрегла заняться им, а гувернантка украсила его несколькими блюдами, приготовленными на итальянский манер и приправленными острыми пряностями и добрым старым рейнвейном. Вальтер ел и пил за четверых. Дядюшка разошелся до того, что за десертом начал говорить любезные мадригалы по адресу гувернантки, которой было не более сорока лет, и хотел открыть с ней бал, когда молодые друзья Лоры заиграют на скрипках.
Я вальсировал с моей кузиной. Вдруг мне показалось, что ее лицо засветилось какой-то необыкновенной красотою и что она говорит со мной горячо в быстром вихре вальса.
- Уйдем отсюда, - говорила мне она, - здесь можно задохнуться. Пройдем скорее мимо этих зеркал, отражающих огни свечей в нескончаемой дали. Разве ты не видишь, что это образ бесконечного и что мы должны избрать именно этот путь? Пойдем, немножко храбрости, порыв, и мы скоро очутимся в кристалле.
В то время, как Лора говорила мне это, я слышал насмешливый голос Вальтера, кричавшего мне, когда я проносился мимо него.
- Эй, ты, будь внимателен! Не так близко к зеркалам! Ты хочешь и их перебить? Этот мальчик настоящий майский жук, готовый удариться головою обо все, что блестит.
Подали пунш. Я подошел к нему одним из последних и очутился сидящим подле Лоры.
- На, - сказала она, подавая мне прохладный нектар в прекрасном хрустальном богемском бокале, - выпей за мое здоровье и будь повеселее. Знаешь ли, что у тебя ужасно скучающий вид и что твое рассеянное лицо мешает мне забыться, как бы мне хотелось?
- Как можешь ты хотеть, чтоб я был весел, моя добрая Лора, когда я вижу, что ты сама не весела? Ты не любишь Вальтера; зачем же торопиться выходить замуж без любви, когда ты могла бы полюбить… другого?