Сергей Михеенков - Примкнуть штыки! стр 7.

Гаврилов вспомнил курьёзный случай, приключившийся с этим незадачливым курсантом. Всегда с ним что-нибудь приключалось несуразное… Когда взвод отрабатывал движение в цепи, из винтовки Денисенко каким-то образом выпал затвор. Старенькие учебные винтовки системы Мосина образца 1891/1930 года, некогда добротно сработанные на Тульской оружейном заводе, были уже порядком изношены. Не одно поколение курсантов, добросовестно овладевая ратным делом, холило и грело эту винтовку теплом своего тела, лёжало с нею в обнимку на огневом рубеже, стояло в карауле в дождь и в снег. Ободранные, подбитые железной полосой приклады, потёртые, замахрившиеся ремни, разболтанные и погнутые штыки. Но чтобы потерять затвор… Теряли патроны, пустые обоймы, теряли пуговицы с шинелей и гимнастёрок. Но затвор… Это надо было всё же умудриться! Спохватились, когда надо было возвращаться в казарму, на ужин. Уже закончили занятия. Вытряхнули шинели. Счистили пучками травы глину с сапог. Построились. "Проверить оружие!" Ничего особенного, обычная команда перед тем, как строем и с песней отправиться в казарму, а там на ужин. Но шеренга вдруг загудела, задвигалась. Курсанты оглядывались по сторонам, перепуганными взглядами шарили по истоптанной земле. "В чём дело?" – "Товарищ старший сержант, у меня… это… как его… затвора нетути". Перед Гавриловым стоял выступивший из строя вот этот самый, недошлый, одним словом – курсант Денисенко. Долговязый, нескладный. Форму курсантскую носить так и не научился. Вечно у него всё висело, высовывалось, моталось. Стоял перед строем, бледный, и тонкие его ноги, торчавшие из раструбов сапог, дрожали. Некоторое время Гаврилов смотрел на раззявленный паз винтовки, на незатворённый патронник, на подобранные и заведённые под ремень полы шинели курсанта, отчего тот, и без того нелепый, походил на какую-то более нелепую птицу, на широкие раструбы его сапог, на дрожащие галифе, выше голенищ небрежно изгвазданные сапожной ваксой. Он знал цену этой дрожи в коленках. Ругаться, топать ногами было бессмысленно. Гаврилов развернул взвод в цепь и – вперёд, на карачках… Перерыли всю землю, обшарили все окопы и траншеи. Нашли. Нашли-таки злополучный тот затвор от винтовки курсанта Денисенко. На ужин опоздали. И ротному о происшествии пришлось доложить. Но дальше старшего лейтенанта Мамчича дело не пошло. Потому что, если бы пошло… Не миновать бы парню особого отдела, а там, глядишь, по законам-то военного времени… Училище уже переходило на сокращённые программы, готовя ускоренный выпуск командиров взводов, которых так не хватало на передовой.

– Пусть уйдёт на фронт офицером, – сказал Мамчич Ботвинскому и Гаврилову. – А там – как судьба положит. Наша задача – сделать из него среднего командира взвода.

Но вышло так, что на фронт шестая рота отправилась не в офицерских петлицах и новеньких портупеях через плечо, о которых мечтали все с первого месяца обучения, не впереди стрелковых взводов, а в составе их. И значительно раньше…

Разговор о женщинах даром не прошёл. Молодое брало своё в этих сильных, здоровых людях.

– Эх, ребя, а вот у меня дивчина была! – вздохнул вдруг курсант из первого отделения. – О-о! Косу как расплетёт, волосы распустит – и спины не видать. Грудя – во!

– Да это ты не про тётку ли свою рассказываешь, Ванюх? А, парень?

– Про какую ещё тётку! Говорю вам, невеста была. Таня. Теперь за другого замуж пойдёт. – Курсант вздохнул, но большой печали в его вздохе не было. – А до войны Таня была моя.

– В каком смысле? Невеста, что ль?

– Ну да, вроде как она самая. Невеста.

– Так зачем же ты всем про свою невесту рассказываешь, трепло!

– А, теперь всё едино. Теперь мне её не жалко. Уже месяц писем не пишет. Брат сообщил, что к Тане моей гармонист, Сёмка, мелодию подобрал. А если так, то… Все ребята наши на фронт ушли, а Сёмка – белобилетник. У них в роду никто в армии не служил. Ему сейчас там лафа. Таню выбрал.

– Гад он, твой гармонист, – сказал Алёхин.

Денисенко тоже встрепенулся:

– Как же это так, Ванюх? Война же идёт! Какая может быть гармонь? Что у вас за деревня такая? Несознательная какая-то.

– Деревня хорошая. Весёлая, – мечтательно продолжал Ванюха. – Журавлихой называется. Шестьдесят семь дворов. Девки, главное дело, все гладкие, справные. Яблоками пахнут.

– Какими ещё яблоками? Девка она и есть девка. Девкой и пахнет.

– Нет, – спокойно и уверенно возразил курсант, – наши, журавлихинские, яблоком пахнут. Точно говорю вам. Ребя, а что, живы будем, айда ко мне в Журавлиху! От Подольска недалеко. На поезде меньше суток.

– Девок твоих нюхать? Или гармонисту морду бить?

– Да ну его. В Журавлихе и без Таньки девок много. Невест себе выберете любых. Точно говорю вам.

– Девки, братцы, везде хорошие. Только не про нас они…

А сержант Смирнов вдруг пропел фальшивым голосом:

Гармонист, гармонист,
Положи меня под низ.
А я встану погляжу,
Хорошо ли я лежу.

– Пошёл ты к чёрту, сержант, со своим похабством!

Некоторое время ехали молча. Слушали, как гудит мотор и гремят внизу колёса. Иногда грузовик притормаживал, что-то объезжал.

– Что там такое?

– Воронки. Вон, посмотрите, свеженькие.

– Обстрел? Или бомбёжка?

– Какая разница…

– Большая. Если обстрел, то, значит, германы рядом.

– Может, и рядом.

– Да, ребя, хорошо было до войны…

И Воронцова кольнуло это "до войны", произнесённое уже не раз за последние дни. Видать, прав был, дед Евсей: германца скоро не одолеть. Вон он как прёт. Фронт прорвал на всю глубину. Сколько ж у него танков и самолётов, если наши такой силой не смогли остановить его? Если на Десне его не удержали, то что против него мы? На какой-то речке, которую не только танки, но и куры вброд, должно быть, переходят, гузку не замочив. Но об этом лучше помалкивать…

Курсанты уже и не пытались дремать. Постукивали подошвами сапог и прикладами новеньких СВТ по деревянному настилу кузова, ощупывали подсумки и штык-ножи в металлических ножнах на ремнях, поглаживали вещмешки, в которых лежали кое-какие личные вещи: смена тёплого белья, комплект запасных портянок, вафельное полотенце – всё новенькое, выданное старшиною прямо со склада. Там же на самом дне лежали пакеты с сухим пайком. Так, продукты снизу, приказал уложить ранцы помкомвзвода Гаврилов. Теперь они поняли, почему.

Полевой кухни у шестой роты не было. Обещали прислать следом. Будет ли она, кухня? Будет ли горячая каша и кипяток для чая? А сухпай – вот он, в ранце, пощупать можно, погладить, понюхать.

Самозарядные винтовки им выдали совсем недавно. К ним курсанты ещё и привыкнуть как следует не успели. Когда в затворный механизм попадала земля, самозарядки частенько заклинивало. Так что обращения они требовали более нежного, чем старушки с четырёхгранными штыками. Но из новеньких самозарядок взвод палил всё же гуще, веселее, и пули скорее сметали мишени.

Неожиданно грузовик замедлил движение, водитель переключился на пониженную, а вскоре и вовсе притормозил и свернул на обочину. Машину встряхнуло раз-другой на булыжниках, и она остановилась. Мотор заглох. Фары погасли. Мимо в кромешной тьме пробежал вестовой.

– Выходи строиться! – выкрикивал он, стуча по бортам черенком малой сапёрной лопаты.

– Ну, вот и прибыли на войну.

– Наконец-то.

– А где война-то?

– А ну, давай, засранцы, пошустрей! Ничего не забывать!

Стали торопливо выпрыгивать наружу. Загремели сапогами по булыжной дороге. Кто-то неосторожно уронил винтовку.

– Оружие беречь! Разоспались, сучата!

– Ничего не видать…

– Это ж что, братцы, и есть передовая? А где германы? Разбежались, что ли?

– Передовая, а не стреляют. Почему не стреляют?

– Погоди. Не стреляют… Настреляешься.

– Это так. Не спеши, коза, все волки твои будут.

– А говорят, немец ночью не воюет? Так ли, товарищ старший сержант?

– Прекратить разговоры!

Воронцов спрыгнул на дорогу, придержал на весу винтовку и подсумки с патронами. Ноги затекли и закоченели. Многим хотелось сразу же справить маленькую нужду. Но кустов нигде поблизости не наблюдалось. Да и команды на это не было. Значит, сразу куда-то погонят.

– Становись!

– Первый взвод!..

– Второй взвод!..

– Третий!..

– Проверить наличие оружия! Подсумки! Каски! Сапёрные лопаты!

Лейтенанты и сержанты наперебой подавали команды, строили своих людей, проводили перекличку.

Воронцов занял привычное место в строю, посмотрел на левый фланг. Звёзды сияли так ярко, что можно было разглядеть лицо третьего человека. Третьим в строю стоял пулемётчик Селиванов. А дальше, четвёртым, должен был стоять его второй номер – Краснов.

Возле бронемашины ходили Мамчич и начальник штаба передового отряда капитан Челышев с какими-то незнакомыми людьми в бушлатах и лётных куртках. По их поведению и возгласам было понятно, что курсантский отряд с орудиями они ждали давно. В темноте поблёскивали то стволы короткоствольных трофейных автоматов, то длинные плоские рожки, то белые повязки бинтов. Эти люди не были похожи на бойцов регулярных частей РККА, какие всё лето шли и ехали по большаку к фронту мимо Подлесного. Но воевали здесь и удерживали фронт именно они, непохожие на бойцов и командиров. И кто там, среди них, был командир, а кто простой боец, тоже понять было нельзя.

"Они что, раненых не отправляют в тыл?" – подумал Воронцов.

Это были авиадесантники из диверсионного отряда капитана Старчака, та самая группа Старчака, о которой во время короткой остановки в Малоярославце говорил "кожаный реглан".