Подпись, заметил Квиллер, была одной из тех, что можно запросто читать как слева направо, так и справа налево.
ЗАГАДКА "ГРИБНОГО" УБИЙСТВА
Единственной темой для разговоров в галереях и студиях сейчас являются скорбные похороны Дианны Бессингер и отправка в родной город – где он? – праха "грибного художника".
Зачем он это сделал? Что побудило этого талантливого вдумчивого художника превратиться в жестокого преступника и совершить столь гнусное убийство? Объяснить его самоубийство намного проще: это единственный возможный побег от угрызений совести. Отчаянное раскаяние перекинуло его через парапет террасы "Касабланки".
Леди Ди была его патронессой, фанатичным пресс-агентом, лучшим другом, видевшим достоинства работы художника, которые ни одна из галерей не замечала из-за его маниакального пристрастия писать грибы. Когда однажды его спросили, почему он не переключится на капусту-брокколи или китайскую тыкву, Росс кротко ответил: "Я ещё не сказал о грибах всего, что хотел".
Разумеется, грибы эротичны, и художнику удалось ухватить их чувственность. Изображение мякоти гриба, разрезанной острым, словно бритва, ножом, находится на грани мягкого порно.
В прошлом июне Диан на сообщила интервьюеру: "Есть художники, изображающие мягкость, крахмальность, шелковистость, величественную туманность, но только Расмусу удается изображать острие столь острым, что зрителя начинает корчить".
Нож, изображаемый на полотнах, всегда был одним и тем же: скошенный к острию японский клинок с бледной деревянной рукояткой и соблазнительными формами. Когда задумываешься об убийстве, то невольно содрогаешься. Мотив – вот над чем человек может спокойно или разумно размышлять, но мотив этот так никогда и не будет найден.
Дианна Бессингер являлась основательницей и президентом НОСКа. Этот комитет был её истинной страстью, и она вряд ли бы захотела, чтобы на благородную цель, которую он преследовал, упала тень печальной известности, которую приобрели обстоятельства, сопутствовавшие её трагической смерти. Она бы сказала: "Пусть всё отойдёт на второй план, и давайте займемся спасением "Касабланки"".
Илана Торг
Квиллер закончил читать вырезки и пригладил усы. Было бы здорово, решил он, узнать о тайном мотиве. Ведь ключ может находиться в 14-А.
СЕМЬ
Повинуясь эмоциональному порыву после ознакомления с материалами о гибели леди Ди, Квиллер отправился в галерею "Бессингер-Тодд", располагающуюся в финансовой части города. Галерея находилась на месте старой галереи Ламбрета, которую Квиллер очень хорошо знал. В сей утренний час в пустом зале галереи он увидел мужчину в деловом костюме, наблюдавшего за одетой в джинсы девушкой-ассистенткой, стоящей на стремянке. Заметив Квиллера, мужчина удивился и сказал:
– Извините, у нас закрыто. Я думал, дверь заперта.
– Меня зовут Джим Квиллер, когда-то я работал в "Дневном прибое". Критиком тогда был Маунтклеменс, я обычно писал обзорные статьи об искусстве, на заказ.
– Очень приятно. Я – Джером Тодд. О Маунтклеменсе много слышал, но сам появился здесь гораздо позже него. Приехал из Де-Мойна.
– Три года я не был в этих местах. Смотрю, вы здорово расширили галерею.
– Да, убрали потолочные перекрытия, чтобы можно было выставлять полотна больших размеров, и пристроили балкон для изделий народных промыслов.
– Я сейчас ушёл из журналистики, живу далеко на севере, но слышал о трагической смерти вашего партнера и пришёл выразить соболезнования, – сказал Квиллер.
– Благодарю… Могу быть чем-нибудь полезным? – Тодд внезапно сменил тему. Это был высокий, видный мужчина с довольно нервирующей привычкой: стоило ему почуять неприятный запах, как он начинал теребить себя за нос.
Квиллер умел импровизировать на ходу.
– Я остановился в "Касабланке", – сообщил он. – И мне захотелось в память о мисс Бессингер сделать нечто, что помогло бы делу, которому она отдавала все свои силы.
Тодд выглядел одновременно удивлённым и встревоженным.
– Как я себе представляю это "нечто"? – продолжал Квиллер задумчиво. – Мне кажется, необходимо издать книгу, в которой бы рассказывалось об истории "Касабланки" и в которой использовались бы старые фотографии, взятые из публичной библиотеки. Текст можно скомпоновать из интервью и собственных изысканий.
– Подобная акция влетит в копеечку, – проговорил дилер, почувствовавший запах денег и невольно включившийся в импровизацию.
– На публикование книг на исторические темы существуют субсидии, – холодно обронил Квиллер. – А доход от продаж отойдёт Мемориальному фонду Бессингер. Моя работа – бесплатно.
Странно, но Тодд вдруг занервничал.
– У кого будут взяты интервью? – быстро спросил он.
– У местных историков, архитекторов и людей, помнящих "Касабланку" в пору её расцвета. Вы удивитесь, узнав, сколько людей откликнется после того, как мы передадим сообщение по радио. Мой собственный поверенный до сих пор помнит, как мальчиком ел шпинатовые рулеты в ресторане на крыше.
– Мне бы не хотелось, чтобы кто-то копался в обстоятельствах смерти моего партнера. Слишком много домыслов и глупых слухов распространялось в этой связи, – проговорил дилер, пощипывая себя за нос.
– Уверяю вас, ничего подобного не будет, – сказал Квиллер. В эту секунду какое-то движение над головой заставило его посмотреть наверх: по перилам балкона важно расхаживал персидский кот. – Кстати, я снимаю квартиру" которая ранее принадлежала мисс Бессингер, и должен отметить её вкус в подборе мебели и произведений искусства.
Тодд молча кивнул, соглашаясь.
– Сколько же лет, мистер Тодд, вы были её партнером?
– Восемнадцать. Сюда мы приехали после того, как Джо Ламбрет перебрался в Калифорнию.
– У вас есть какие-нибудь работы Расмуса?
– Нет! И говорить не хочу об этом парне. Есть множество живых художников. – И он снова ущипнул себя за нос.
– Я спросил об этом только потому, что там, на севере, строю большую художественную галерею. – Квиллер упивался импровизированной игрой.
– Тогда вы обязательно должны прийти к нам на открытие выставки в пятницу, – проговорил дилер облегчённо, почуяв приток возможных денежных средств. -Мы сейчас как раз делаем разметку для картин, поэтому в зале пусто. Но на вернисаже вы увидите несколько впечатляющих работ.
– Для своей галереи я решил использовать старый амбар, – продолжал врать Квиллер. – Там огромные стены, и я хотел достать несколько картин с грибами. Грибы мне кажутся вполне достойными объектами, чтобы висеть в амбаре.
– После самоубийства все работы Расмуса были мгновенно раскуплены, – сухо сообщил Тодд. – Если бы у меня хватило ума, я бы попридержал некоторые для себя, но я находился в шоковом состоянии. Ведь за нюнь мы почти ничего не продали. Этот художник в мёртвом виде стоит куда больше, чем в живом. Но если вы придёте сюда в пятницу вечером, то увидите работы других художников, которые, возможно, вам понравятся. Какой именно амбар вы перестраиваете?
– Яблочный. Восьмиугольный. – Амбар, принадлежащий Клингеншоену, действительно был предназначен для хранения яблок и имел восемь стен.
– Интересно! Вы можете разместить в нём современные гобелены. Высота стен вам известна?
– Честно говоря, этим я ещё не занимался, – сказал Квиллер. На сей раз чистую правду.
– Всё равно приходите в пятницу. Будет шампанское, закуски, живая музыка, служащие на парковке.
– К которому часу?
– К шести – и до тех пор, пока выпивка не иссякнет.
– Спасибо. Приду. – Квиллер пошёл было к выходу, но на полпути развернулся. – Скажите честно: что вы думаете о будущем "Касабланки"?
– Гиблое дело, – проговорил Тодд без всякого выражения.
– А вот ваш партнер был уверен, что здание можно и нужно спасти.
– Да… но… изменились обстоятельства. Здание снесут для постройки "Ворот Альказара", которые свяжут в единое целое новый центр города и новый Хламтаун. Я собираюсь перенести туда галерею. Уже подписал договор на аренду помещений, которые будут в два раза больше по площади, чем мои теперешние.
Квиллер посмотрел на часы – время встречи с архитектором в пресс-клубе.
– Что ж, благодарю за то, что уделили мне столько внимания, мистер Тодд. До встречи в пятницу.
По дороге в ресторан он думал о том, что мысль об издании книги, родившаяся под влиянием момента, совсем неплоха, как и идея насчёт амбара. Подобное жилище будет раз в десять просторнее, чем то, которое он занимает сейчас в Пикаксе, а сиамцы могли бы лазать по балкам перекрытий.
Пресс-клуб занимал мрачную каменную крепость, бывшую некогда окружной тюрьмой, в качестве же постоянного места сбора репортеров и журналистов она превратилась в цитадель вольнодумства и бунтарства. Но с той поры, как Квиллер таскался сюда, работая на "Дневной прибой", многое в клубе изменилось. Интерьер обновили, осовременили, сделали светлее и, по мнению Квиллера, – разрушили. Однако, как и раньше, в полдень здесь было не протолкнуться. Квиллер ждал архитектора в фойе, рассматривая втекающую в двери толпу желающих пообедать: репортеров и редакторов, рекламных агентов, радио – и телеведущих.
Мужчина с аккуратно подстриженной бородкой вошёл в двери медленно, с любопытством оглядываясь и критически кривя рот. Квиллер двинулся вперед и представился.
– Я Джефф Лоуэлл, – произнёс мужчина. – Значит, вот он какой, знаменитый пресс-клуб. Я ожидал чего-то другого. Он окинул взглядом обновлённые стены и зеркала, втиснутые в золочёные рамы.