Наконец он очутился перед "Дневным прибоем" и мог бы зайти туда поболтать с сотрудниками, но фойе было оборудовано новой пропускной системой. Поэтому он отправился дальше, в пресс-клуб.
Это внушительное здание на Конард-стрит перестроили и наново отделали. Клуб больше не походил на забегаловку, где они с Арчи Райкером чуть ли не каждый день обедали, за одним и тем же столиком в углу возле стойки бара, обслуживаемые одной и той же официанткой, которая точно знала, какие блюда они предпочитают. Сейчас здесь сидели совершенно другие люди. Все они выглядели моложе, и среди них преобладали рекламные агенты и пресс-секретари с солидными банковскими счетами – костюмно-галстучная толпа. Квиллер в этом окружении смотрелся ковбоем, прибывшим сюда на лошади. Он поел у стойки, но оказалось, что сандвич с мясом на кукурузном хлебе совсем не такой вкусный, как раньше. Бывший бармен Бруно уволился, и никто не знал, кто такой этот Бруно и куда он подевался.
Выходя из клуба, Квиллер заметил знакомое лицо. Плотный и приветливый лейтенант Хеймс из отдела по расследованию убийств обедал с каким-то человеком, явно репортером, прикрепленным к полицейской хронике. Эту породу Квиллер узнавал с лета. Он остановился у их столика.
– Что привело вас сюда с Северного полюса? – как обычно, весело поинтересовался детектив.
– Да вот, строители вытащили меня из иглу, – ответил Квиллер. – Говорят, теперь строят с кондиционерами.
– А вы, ребята, знакомы? – Хеймс представил некоего Мэтта из отдела полицейской хроники "Прибоя". Фамилия последнего походила на что-то типа Фиггамон.
– А можно по буквам? – попросил Квиллер, пожимая руку молодому репортеру.
– Фи, затем два "г" и "амон".
– А что случилось с Лоджем Кендаллом?
– Уехал на Запад в какой-то новый журнал, – ответил Мэтт. – Это вы задали пирушку в честь Арчи Райкера? Я не успел всего на пару дней…
– Приглашение действительно по сию пору.
– Так что же вы здесь делаете? – спросил Хеймс.
– Собираюсь перезимовать. Мне надоели метели и айсберги, я обменял их на смог и преступников. Остановился в "Касабланке".
– Вы спятили? Этот мусор собираются убрать. А умный кот всё ещё с вами?
– Умнеет день ото дня.
– Видимо, вы все так же потакаете его прихотям и он всё так же поедает омаров и лягушачьи лапки.
– Должен признать, что он живет куда роскошнее многих других котов, – сказал Квиллер, – но ведь он несколько раз спасал мне жизнь.
Хеймс повернулся к репортёру:
У Квилла есть кот, который даст сто очков вперед любому отделу по расследованию убийств. Когда я рассказал о нём своей жене, она захотела такого же и надоедала мне до тех пор, пока я не купил сиамца, только наш больше любит нарушать закон, чем способствовать его охране. Берите стул, Квилл. Выпейте кофе, возьмите десерт. Сегодня платит "Прибой".
Квиллер отказался, сославшись на встречу, и отправился прочь, размышляя о засилье Хедрогов и Фиггамонов, фамилий, словно надерганных из фантастических романов. Да, фамилии журналистов "Дневного прибоя" стали куда длиннее и сложнее. Фрэна Энгера сменила Марта Ньютон-Фриске. В "Утренней зыби" колонку сплетен, ранее принадлежавшую Джеку Мэрфи, теперь вёл Саша Кришен-Шмитт. "Ну-ка попробуй произнести это быстро, – подумал он. – Трижды".
В ворчливом настроении он продирался сквозь толпу на улице, находя большинство горожан суетливыми, нервными и грубыми, а женщин – прекрасно одетыми, загадочными и сознательно худыми, но зато менее симпатичными, чем в Мускаунти.
В "Касабланку" он вернулся много раньше, чем предполагал. До встречи с Мэри Дакворт у него оставалось уйма времени. Он вытащил "Сливу" со стоянки и отправился по Речной дороге к дому, в котором жил до отъезда на Север. Старое здание и теннисный клуб сменили шикарный многоквартирный комплекс и эспланада, и Квиллер не смог вспомнить, как здесь все выглядело прежде. Скверно! Он мысленно присудил очередное очко строителям и поехал обратно в "Касабланку", надеясь, что она всё ещё находится на своём месте. Прибыв он понял, что угодил в очередную передрягу с парковкой Его официальное место – № 28 – всё ещё было занято но уже не зеленой японской машиной, а раздолбанным фургоном с номерами из Нью-Джерси. В N 29 тоже кто-то въехал, поэтому Квиллер зарулил в № 27. После разочарований, потрясений и других отрицательных эмоций, которые выпали на его долю сегодня утром, он с тяжёлым камнем на сердце отправился в антикварный магазин Мэри Дакворт.
"Голубой дракон" по-прежнему занимал узкое красивое здание, и голубой фарфоровый дракон (не продаётся) по-прежнему стоял в основной витрине. По крайней мере здесь обошлось без больших изменений, Не изменился и холл с китайскими обоями, с чиппендейловской мебелью и серебряными канделябрами. Выполненную в полный рост из чёрного дерева фигуру нубийского раба в тюрбане (инкрустированном драгоценными камнями) так и не продали. Квиллер взглянул на ценник, интересуясь, не сбросили ли цену. Напротив, она поднялась на две тысячи долларов. В этом вся Мэри: если не продается – поднимай цену.
Что до самой хозяйки, она по-прежнему была стройна, и водопад иссиня-чёрных волос по-прежнему ниспадал ей на плечи. Но отсутствовали длинный мундштук и длинные ногти. Вместо восточного кимоно Мэри теперь носила хорошо сшитый деловой костюм и жемчуга. Коротко пожав его руку, она взглянула на свитер и австрийскую шляпу Квиллера и сказала:
– Квилл, вы выглядите очень спортивно !
– Вижу, вы так и не продали мавра, – сказал он.
– Да. Придерживаю. Первоначально он стоял в вестибюле "Касабланки", поэтому – что бы ни случилось со зданием – цена раба будет расти.
– А та неприветливая немецкая овчарке всё ещё у вас?
– Видите ли, – ответила Мэри, – принимая во внимание новые веяния в Хламтауне, надобность в сторожевой собаке отпала. Я отдала её в хорошие руки людям, которые в ней действительно нуждаются, поскольку живут в пригороде. Пройдёмте в кабинет.
В кабинете она указала рукой на кресло с подголовником.
Высокие узкие очертания кресла заставили Квиллера предположить, что оно антикварное, поэтому он взглянул на ценник. Сначала ему показалось, что кресло стоит сто восемьдесят долларов, но, приглядевшись, он заметил ошибку: восемнадцать тысяч. Квиллер сел очень аккуратно.
– Прежде всего, – начал он, – мне хотелось бы узнать: что это за тёмная линия, делающая "Касабланку" похожей на холодильник? Как раз над девятым этажом?
– Там был балкон. А мэрия приказала его снести. Какие-то части валились на головы прохожим. Наш архитектор считает, что его можно будет аккуратно восстановить, ведь балкон был неотъемлемой частью декора. Покамест дирекция неохотно проводит косметический ремонт, ибо…
– Здание на следующей неделе могут снести, – закончил за неё Квиллер. – Все повторяют это, словно хор из греческой трагедии, и, возможно, они правы. Сегодня утром я уже видел рекламу "Ворота Альказара". По-видимому, строители в себе совершенно уверены.
– Вас это не ужасает? – спросила Мэри, передернув плечами. – Наглость этих людей просто неслыханна. Они ведь даже поместили в "Утренней зыби" статью, в которой сравнили своего монстра с Триумфальной аркой!
– Разве "Зыбь" принадлежит не Пенниманам?
– Да, им. Тем не менее Роберто отослал редактору возмущенное письмо и назвал "Ворота" Катастрофической аркой. Если Фонд Клингеншоенов придёт нам на помощь – мы будем бесконечно благодарны.
– А что вам известно о Пенниманах, Грейстоунах и Ф-л-ю-д-д-а-х? Даже не знаю, правильно ли произношу…
– Фладдах.
– Так кто они такие?
– Фладды присоединились совсем недавно, но Пенниманы и Грейстоуны занимаются недвижимостью уже много лет. Именно они хотели снести пресс-клуб.
– Да, СМИ тогда камня на камне не оставили от их идеи, – припомнил Квиллер. – А "Дневной прибой" пришёл на помощь НОСКу?
– Не очень охотно. Просто раздул скандал. Мэр и его администрация выступили в поддержку проекта "Ворота Альказара", но университет и люди искусства стоят за НОСОК.
– А ваш отец? Что он думает по поводу "Касабланки"?
Мэри взметнула брови вверх.
– Если вы помните, мы с ним всегда стояли по разные стороны баррикад: его банк согласился разместить своё отделение в "Альказаре". Смешно, правда?
– Расскажите мне о Графине. Как её зовут?
– Её зовут Аделаида Сен-Джон Пламб. Её отец Харрисон Уиллс Пламб – тот самый человек, который в тысяча девятьсот первом году построил "Касабланку". Родилась Аделаида, судя по её собственным рассказам, которые она всё время повторяет и очень любит, – так вот, родилась она на двенадцатом этаже отцовского здания семьдесят пять лет назад в присутствии повивальной бабки, медсестры и двух врачей.
– Замужем она когда-нибудь была?
– Нет. В юном возрасте обручилась с кем-то, но помолвку расторгли. Она обожала отца, с которым была очень близка.
– Ясно… Как она отреагировала на возню вокруг "Касабланки"?
– Вот что самое забавное, – сказала Мэри. – Мне кажется, ей нравится быть в центре внимания. Дельцы засыпают её подарками и соблазнительными предложениями, тогда как НОСОК взывает к её лучшим чувствам ссылаясь на её отца, её "милого папочку". Она тянет время, но мы надеемся, что в ней проснётся ангел. Вы случайно не играете в бридж?
Застигнутый этим вопросом врасплох, Квиллер оторопело пробормотал:
– А?.. Нет, не играю.
– А в триктрак?
– Честно говоря, я не люблю игр, где требуется производить хотя бы малейшие умственные усилия. Могу я спросить, к чему этот допрос?