- Ну что ты, мама. - Адам снисходительно улыбался. - Мы ведь давно уже все это обговорили. Он должен тебе за стол и за кров. К тому же давай вспомним историю страховки. Когда дедушка застраховался много лет назад, это была жалкая страховка старой компании "Кэсл" на пять шиллингов в месяц. И ты помнишь, что она была прекращена и похоронена вместе с компанией "Кэсл". Тем бы все и кончилось, если б я не вступил в "Компанию Рока" и не раскопал этого дела, а потом не уговорил мистера Мак-Келлара в порядке личной услуги засчитать ту старую сумму при новой страховке дедушки.
Мама вздохнула, но не сказала ни слова.
- А за продление страховки ты тоже потребуешь проценты? - настороженно спросил папа.
- Ну, конечно, - нимало не обидевшись, рассмеялся Адам. - Бизнес во всем мире одинаков.
Наступила пауза - папа думал, затем нерешительно проговорил:
- Ну хорошо… хорошо, Адам. Мы, пожалуй, продлим страховку.
Адам одобрительно кивнул.
- Очень разумно. - Он открыл саквояж, стоявший у его ног, и вынул оттуда сложенный документ. - Здесь написаны условия страховки. Я оставлю это тебе, мама. Пусть дедушка подпишет бумагу до семнадцатого.
- Да, Адам. - В голосе мамы по-прежнему чувствовался легкий упрек.
Хотя деловая сметка Адама и произвела на меня сильнейшее впечатление, суть разговора осталась для меня непонятной. Немного позже, когда папа ушел на работу и мы с Адамом остались наедине, у него нашлось время, хотя он и спешил на поезд, отбывавший в половине третьего, перекинуться словечком и со мной.
- Я надеюсь, ты проводишь меня на станцию, Роберт. - И он встал, ковыряя в зубах перышком; маленькие глазки его дружелюбно поблескивали. - Мне хотелось бы сделать тебе небольшой подарок. Так сказать, в память нашей первой встречи. Видишь это? - Из кошелечка, прикрепленного к часовой цепочке, он вынул полсоверена и, зажав монету между большим и указательным пальцами, поднес к самым моим глазам. - Денежка… совсем новенькая, прямо с Монетного двора… и штука, надо сказать, весьма полезная, что бы ни плели те, у кого этого презренного металла нет. Так вот, Роберт, не плохо еще с детства знать цену деньгам. Ты пойми меня правильно. Я не из скупердяев. Я люблю блага, которые могут дать деньги: есть самое вкусное, носить самое лучшее, останавливаться в наилучших гостиницах, пользоваться услугами других людей. Так я смотрю на жизнь. Можно смотреть на нее иначе… Взять хотя бы дедушку - ни фартинга за душой, живет где-то под крышей на хлебе с сыром, даже паршивый табак и тот получает из милости… - Внезапно оборвав сам себя, он взглянул на часы и так подкупающе улыбнулся, что я не мог не улыбнуться ему в ответ.
Дожидаясь его в передней, я обнаружил, что горячо одобряю его точку зрения на тяготы жизни и на роль, которую играют в ней деньги. И мне захотелось поскорее дожить до той минуты, когда я, набив карманы звонкой монетой, тоже войду в ресторан и высокомерно закажу подбежавшему официанту бифштекс. Я даже вздрогнул в радостном предвкушении подарка, который мне купит Адам на свои чудесные полсоверена.
- Ты не откажешься поднести мой саквояж? - небрежным тоном спросил меня Адам, пока мама помогала ему надевать пальто.
Горячо заверив его в своей готовности служить ему, я поднял саквояж, из которого выпирали какие-то предметы, вовсе не похожие ни на книги, ни на бумаги; он оказался тяжелее, чем я предполагал. Мама снова поцеловала Адама, и мы отправились на вокзал. Адам шел быстрым пружинистым шагом, а я, перебрасывая саквояж из одной руки в другую, чуть ли не бежал, чтобы не отстать от него.
- Ну, так какой же подарок ты хочешь, чтобы я тебе купил?
- Мне все равно, Адам, - задыхаясь, вежливо ответил я.
- Нет, нет, - настаивал Адам. - Это должно быть что-то такое, что тебе бы хотелось иметь, мой юный дружок.
Какая щедрость! Какое понимание! Я осмелел и сказал, чего бы мне хотелось. Городской пруд "порядком застыл": он покрылся четырехдюймовым слоем крепкого льда, и по пути в школу и обратно я не раз останавливался поглазеть на конькобежцев - мне-то ведь не дано было вкусить такого счастья.
- Мне бы очень хотелось коньки, Адам. Они есть в витрине у Ленгланда на Главной улице.
- Ах, коньки! Ну, не знаю. Ты же не можешь кататься на коньках летом?
Хоть его слова и огорчили меня, я не мог не признать логичности его довода.
- Футбольный мяч был бы, пожалуй, лучше, - продолжал он. - Беда только, что тебе придется играть им с другими мальчиками. А они не станут его беречь: пропорют ногой, и он лопнет, или потеряют где-нибудь. Так что мячик фактически и принадлежать-то тебе не будет. Ну а что ты скажешь насчет перочинного ножа? - предложил Адам, раскланиваясь со знакомым, шедшим по противоположной стороне улицы. - Впрочем, нет, ты можешь порезаться. Это опасно. Давай подумаем о чем-нибудь еще.
Тяжелый саквояж оттянул мне все руки; я еле поспевал за Адамом, обливаясь потом и чуть не пригибаясь к самой земле.
- Я… я, право, ничего не могу придумать, Адам.
- Тогда вот что! - поразмыслив, воскликнул он. - И маме будет приятно, если я подарю тебе что-нибудь полезное. Да, пожалуй… - И он докончил радостной скороговоркой: - Нет, конечно, это как раз то, что нужно!
- Спасибо, Адам, большое спасибо. - Я думал только о том, как бы не умереть, пока дотащу его саквояж до станции.
Адам взглянул на часы.
- Осталось ровно две минуты. Живо, малыш. Да смотри, не тряси саквояж.
И он помчался вперед, а я потащился за ним по лестнице. Поезд уже стоял у платформы. Адам вскочил в вагон первого класса для курящих, схватил у меня саквояж, так что я даже всхлипнул от облегчения, и принялся рыться в нем. Затем он, высунулся из окошка и вложил в мои маленькие влажные ладони массивный литой календарь, блестящий, как мамина брошка; названия дней недели и числа перемещались в нем при помощи винтиков, а посредине было выгравировано:
"Страховая компания Рока "Semper Fidelis"".
- Вот, - сказал Адам с таким видом, точно вручал мне все сокровища короны. - Разве не красиво?
- Очень. Спасибо, Адам! - запинаясь от удивления, ответил я.
Кондуктор дал свисток, и Адам уехал.
Я возвращался с вокзала, преисполненный благодарности к Адаму и в то же время слегка раздосадованный и ошарашенный своим приобретением, а также быстрой сменой событий за этот день. Придя домой, я сразу поднялся наверх и показал свой трофей дедушке, который молча, чудно приподняв брови, осмотрел его.
- Это ведь не золото, дедушка?
- Нет, - сказал он. - От Адама золота не дождешься, это может быть только медь.
Короткая пауза; я перечел надпись на календаре.
- Дедушка, а это имеет какое-нибудь отношение к твоей страховке?
Дедушка побагровел - он страшно рассердился и был явно возмущен и обижен. Он в ярости гаркнул:
- Никогда не смей говорить при мне об этом мошеннике, а не то я сверну тебе шею.
Воцарилось молчание. Дедушка встал чрезвычайно расстроенный и принялся ходить по комнате из угла в угол. Он был величественен в своем возмущении.
- Самое страшное в этом подарке… самое непростительное проявление высокомерия… это мелкая скаредность!
И сначала с горечью, потом с иронией, потом уже смягчаясь, он все снова и снова повторял это мудрое изречение. Наконец, словно желая сгладить впечатление от своей резкости, он повернулся ко мне; я сидел весь скрючившись.
- Ты хочешь кататься на коньках?
Сердце мое заныло.
- Но у меня же нет коньков, дедушка.
- Ну, ну, разве можно так легко сдаваться. Посмотрим, может быть, что-нибудь и придумаем.
Улучив минуту, когда путь был свободен, он спустился в погреб, помещавшийся за чуланчиком, и принес деревянный ящик, полный старых гвоздей и болтов; там же валялись дверные ручки и заржавевшие коньки; все это - поскольку ничто, повторяю, ничто никогда не выбрасывалось в "Ломонд Вью" - скопилось тут за многие годы. Дедушка уселся в свое кресло (тогда как я сидел в одних носках на полу) и, попыхивая трубкой, принялся с помощью ключа прилаживать самую маленькую пару коньков "Акме" к моим ботинкам. Огорчению моему не было границ: я видел, что у него ничего не получается. Но когда, казалось, всякая надежда была потеряна, дедушка вдруг обнаружил на самом дне ящика пару деревянных коньков, на которых каталась в детстве Кейт. Вот радость-то! Мы привинтили их к каблукам моих ботинок; выяснилось, что они мне в самую пору. Правда, у нас не нашлось ремней, чтобы прикрутить их, но у дедушки было сколько угодно крепких веревок, которые вполне могли заменить ремни. Он отвинтил коньки, я надел ботинки, и, радостные и оживленные, мы направились к пруду.
Какая приятная, веселая картина: на ледяном поле в полмили длиной и в четверть мили шириной весело носились, то сгибаясь, то разгибаясь, конькобежцы - они выполняли замысловатые фигуры, сталкивались, падали и снова вставали; под ясным голубым небом хрустел разрезаемый коньками лед и звенели голоса катающихся.
Дедушка приладил мне коньки и принялся терпеливо, чрезвычайно учено наставлять меня, как надо сохранять равновесие. Он скользил рядом со мной, направляя и поддерживая меня, пока я не выучился держаться сам. Тогда он вернулся на берег, раскурил трубку и вместе с мистером Боагом и Питером Дикки принялся наблюдать за мной.