Неизвестно, кто донес на них. Лейтенант Алирио-Цепной, угрюмый сутенер - много женщин в округе выходили на панель, отдавая ему выручку, - с четырьмя солдатами разломал балаганчик, отдубасил хозяина вместе с помощником. Досталось и зрителям. Кукольники были препровождены в комиссариат и там примерно наказаны: дабы внушить уважение к мундиру, их избили до полусмерти. Помощнику - сыну хозяина - еще не исполнилось пятнадцати.
Через несколько дней их выпустили, и они пошли искать заступничества у драматурга Аристеу Арабойи, который брал за основу своих пьес, с успехом шедших в Бразилии и за границей, народные "ауто" Северо-Востока страны и дружил с уличными певцами, жонглерами, художниками. Кукольники рассказали ему, как было дело, и показали следы от побоев. Драматург, ни минуты не колеблясь, выступил по радио, в самой популярной программе, покрыв позором действия военной полиции и Цепного лейтенанта.
Возмущенное выступление Арабойи не прошло незамеченным: ДПП строго предупредил "Радио-Олинду", прервал на неопределенный срок выход программы в эфир, а военная полиция пошла войной против кукольных балаганов: во всем штате Пернамбуко, а больше всего в Ресифе, Олинде и их пригородах, ломали театрики, конфисковывали кукол, изгоняли кукольников.
Однако Аристеу Арабойа был родом из сертанов, а значит, упрям как черт и отважен. Он решил не сдаваться и, прямиком отправившись к председателю "Общества любителей театра" Валдемару Оливейре, человеку весьма уважаемому в самых различных кругах, предложил ему перенести на благородные подмостки театра "Санта-Иэабел" забавные и печальные истории одноактного кукольного спектакля под названием "Господня кукла", текст для которого он сочинит сам. Весь сбор поступит в пользу пострадавших от полиции.
Валдемар Оливейра и Аристеу Арабойа были людьми настолько известными, что местная цензура заколебалась, не зная, запретить спектакль, или все-таки разрешить. Так и не решив этой проблемы, она оставила ее на усмотрение федерального начальства, а то в свою очередь поставило в известность верховное руководство службы государственной безопасности. Вопрос был серьезным; в спектакле затрагивались вооруженные силы. Наконец дело попало в руки полковника Перейры; тут все и кончилось: полковник моментально квалифицировал кукольный спектакль как подрывную акцию, льющую воду на мельницу международного коммунизма. Он приказал цензуре запретить представление, а ДПП - проследить, чтобы ни в печати, ни по радио не появилось о нем никаких упоминаний.
Покуда продолжалась бюрократическая волокита, организаторы спектакля времени даром не теряли: все билеты были распроданы, день и час представления назначен. Все было готово. Если Рио молчит, значит, в высоких сферах не находят в этой затее ничего предосудительного. Пернамбуканский цензор думал-думал, да и разрешил. Поставил свою визу.
Театр "Сайта-Изабел" был переполнен. Вот-вот должен был подняться занавес, но в эту минуту солдаты, примкнув штыки, оцепили здание. Зрительный зал очистили, актеров прогнали взашей, Арабойа и Оливейра оказались в Управлении безопасности штата, и там им дали понять, что начальник полиции выполнял приказ из Рио, отданный лично полковником Перейрой. В случае сопротивления местные власти получили указание действовать на основании закона о национальной безопасности; так что Арабойа и Оливейра должны были радоваться, что дешево отделались и не попали под суд. Впрочем, в картотеку их внести успели: сфотографировали анфас и в профиль с номером на груди, сняли отпечатки пальцев.
Но эти интеллигенты из Пернамбуко оказались людьми на редкость упрямыми. Арабойа не только не успокоился, а, напротив, сочинил протест-обращение, который подписали литераторы, музыканты, художники, актеры, университетские профессора - словом, люди самых различных положений и убеждений, начиная со всемирно известного социолога, "нашей национальной гордости", и кончая автором книги о творчестве Эса де Кейроша - несомненным коммунистом. В протесте сообщалось о бесчинствах властей, преследующих кукольников и вступившихся за них деятелей театра, и назывались лишь два гонителя: лейтенант Алирио Бастос, всем известный сводник и сутенер, и полковник Перейра, его высокопоставленный соучастник.
Как известно, этот протест был напечатан только на страницах "Вестника Каруару", но в тысячах подпольных копий он разошелся по стране. Некоторых его авторов посадили: впрочем, исследователя творчества Эса де Кейроша арестовывали так часто, что у него всегда стоял наготове чемоданчик, а в нем - пижама и зубная щетка. Начались повальные обыски, изъятия книг, допросы. Стены особнячка, где жил великий социолог, имя которого знали ученые всего мира, были исписаны грязными ругательствами - брань адресовывалась тому, кто для многих являлся наиболее совершенным воплощением бразильской культуры. Он да еще гениальный физик Персио Менезес - оба были гордостью отечественной науки.
Эвандро Нунес дос Сантос, прочитав лекцию на юридическом факультете, был приглашен к социологу на обед, там он и узнал во всех подробностях о происшествиях в Пернамбуко. Эвандро вознегодовал на ругательства, получил напечатанную на мимеографе копию протеста, где встретил имя Сампайо Перейры, кандидата в Бразильскую Академию. Вернувшись в Рио, он немедленно размножил протест и в четверг, когда "бессмертные" пьют чай и заседают, роздал его коллегам.
Маркитантка
Мария-Жоан накладывает грим перед тем, как начать одеваться для выхода на сцену.
- Я была настоящей ведьмой, дьяволицей во плоти…
- Была?… - Нежно-лукавая усмешка скользит по губам местре Портелы.
- Однажды, помню, я совершенно извела его, заставила ревновать… На что-то намекала, кого-то вспоминала… Сыпала именами и наконец добилась своего. Он влепил мне пощечину…
- Чтобы Антонио Бруно поднял руку на женщину, надо было постараться всерьез.
- Я, пожалуй, перестаралась… Он стукнул меня, когда я сказала, что он прирожденный рогоносец. Тогда я стала оскорблять его: козел, рогач и так далее… Бедняжке Антонио было стыдно за то, что он меня ударил, и потому он изо всех сил сдерживался… Но когда я закричала по-французски: "cocu, roi des cocus" , Бруно кинулся на меня и начал колотить. Мы повалились на пол, и под градом ударов я притянула Бруно к себе. Не помню точно тот миг, когда удары сменились ласками… Это была удивительная ночь. Восход солнца застал нас за клятвами в вечной любви… На утро я была вся в синяках - от побоев и поцелуев моего поэта…
Актриса встает. Распахнутый халат не скрывает ее прекрасную упругую грудь - Мария-Жоан бюстгальтеров не признает. Она начинает надевать на себя костюм Гедды Габлер. Премьера пьесы Ибсена, переведенной Родриго Фигейредо, состоялась две недели назад.
- Да, местре Афранио, для Бруно я отдалась бы самому дьяволу! Или Вонючке Баррето, что гораздо хуже.
Старый Стенио Баррето - богатейший коммерсант, - по прозвищу Вонючка, коллекционировал актрис, ценя их в буквальном смысле на вес золота. Несколько португалок и бразильянок сумели сколотить себе состояние, но Мария-Жоан отказывалась от всех предложений - то ли из духа противоречия, то ли дожидаясь момента, когда посулы дойдут до немыслимых степеней. В настоящее время Баррето предлагает ей за "уик-энд" в Петрополисе пятикомнатную квартиру на Копакабане.
Местре Афранио протягивает актрисе список академиков:
- Те, что помечены крестиком, - это, безусловно, наши. Буквой "н" обозначены такие же убежденные противники. А колеблющиеся еще никак не отмечены. Ну-ка взгляни, скольких из них большими обещаниями и маленькими потачками сможешь ты склонить на сторону генерала Морейры?
Полуголая Гедда Габлер - окинув ее тело взглядом знатока, Портела приходит к выводу, что пятикомнатная квартира на Копакабане - это вовсе недорого, - изучает список.
- Вот эти двое… Нет, трое. Жалко, что и Родриго за генерала. Я бы непрочь снова упасть в его объятия. Наш первый роман был так непродолжителен…
- Разумеется, Родриго - наш. Наш до такой степени, что посвящает все свое время полоумной дочке Морейры и не дает ей потрудиться на благо отца. Ты ведь знаешь этих дворян, Мария, - все они такие ужасные эгоисты… Так кто же эти трое?
В дверь уборной стучат - "через пять минут, сеньора Мария Жоан, ваш выход". Актриса уже одета, и трагическим жестом Гедды Габлер она указывает фамилии в списке.
- Этот, этот, этот… Пайва значится среди противников, но если я его попрошу… Вам не нужен его голос?
- Еще как нужен, но я, хоть и знаю, что против тебя устоять нет возможности, все-таки не верю в успех.
- Пари хочешь? - Она в задумчивости кусает ноготок. - Старичок меня обожает, он делается совершенно ручным и ни в чем не может отказать мне.
- Ты и вправду дьяволица!
- Это будет удивительно забавно! Умрешь со смеху!
Великая артистка смеется как девчонка - ну разве дашь ей сорок лет? - и величественной поступью Гедды Габлер выходит из уборной. Нет тонизирующего лучше, чем любовь, думает местре Афранио, глядя ей вслед, любовь сохраняет фигуру, а главное - сообщает жизни радость.