Тед подчинился, очень неохотно, и больше не появлялся в букинистическом магазинчике на Шестой авеню. Кэти ухаживала за мистером Беннетом. Старик совершенно обо всем забыл и только слегка удивлялся, почему это Кэти чуточку погрустнела. При всей своей самоотверженности Кэти была всего лишь человеком и потому ненавидела тех неведомых девушек, которые в ее воображении толпились вокруг Теда, улыбались ему, превозносили его и добивались, чтобы он окончательно ее забыл.
Понемногу проходило лето. Промелькнул июль, превративший Нью-Йорк в раскаленную печку. За ним настал август, и все удивлялись, как это они жаловались на июльское приятное тепло.
Вечером одиннадцатого сентября Кэти закрыла магазин и присела на ступеньки у входа, как тысячи ее сограждан, подставив лицо первому за два месяца ветерку. В тот день жара внезапно спала, и город упивался прохладой, как цветок, который наконец полили.
Из-за угла, где желтый крест над церковью Джадсона озаряет своим сиянием Вашингтон-сквер, доносились детские вопли и смягченные расстоянием звуки неистребимой шарманки, наигрывавшей одни и те же мелодии на одном и том же месте с самой весны.
Кэти закрыла глаза и слушала. Был мирный вечер - такой мирный, что она даже на минутку забыла о Теде. И вот именно тогда она услышала его голос:
- Здравствуй, малыш!
Он стоял перед ней, руки в карманы, одной ногой на тротуаре, другою - на мостовой, и если он волновался, то по голосу этого никак нельзя было сказать.
- Тед!
- Он самый. Можно мне повидать старика на минуточку, Кэти?
На этот раз ей показалось, что она различила взволнованные нотки.
- Тед, это бесполезно. Правда.
- Вреда-то никому не будет, если мы с ним поболтаем, а? Я кое-что хочу ему сообщить.
- Что?
- Потом расскажу. Может быть. Он у себя?
Тед шагнул мимо Кэти в дом. На ходу он поймал ее локоть и сильно сжал, но не остановился. Тед вошел в комнату, закрыл за собой дверь, и Кэти услышала приглушенные голоса. И почти сразу, так ей показалось, прозвучало ее имя. Дедушка звал ее, громко и взволнованно. Дверь открылась, и появился Тед.
- Зайди к нам на минуточку, пожалуйста, - сказал он.
Старик сидел, подавшись вперед в кресле. Он был вне себя. Он весь дрожал и дергался. Тед стоял у стены, невозмутимый, как всегда, но глаза у него сверкали.
- Кэти, - закричал старик, - послушай, какая удивительная новость! Этот джентльмен только что мне рассказал. Невероятно! Он…
Дедушка умолк и посмотрел на Теда точно так же, как смотрел на Кэти, когда пытался составить письмо в английский парламент.
Тед взглянул на Кэти почти с вызовом.
- Я хочу на тебе жениться, - сказал он.
- Да, да, - нетерпеливо перебил мистер Беннет, - но…
- И еще я король.
- Да, да, в том-то и дело, Кэти! Этот джентльмен - король.
Снова Тед посмотрел на Кэти, и на сей раз в его взгляде была мольба.
- Все верно, - медленно проговорил он. - Я тут как раз говорил твоему дедушке, что я - король Кони-Айленда.
- Вот-вот, точно! Кони-Айленда!
- Так что теперь больше нет возражений против нашей свадьбы, малыш… то есть, ваше королевское высочество. Это будет союз царствующих домов, понимаешь?
- Союз царствующих домов, - эхом откликнулся мистер Беннет.
На улице Тед взял Кэти за руку и улыбнулся чуть-чуть застенчиво.
- Что-то ты примолкла, малыш, - сказал он. - Можно подумать, тебе не очень-то и охота за меня замуж.
- Что ты, Тед! Просто…
Он сжал ее руку.
- Я знаю, о чем ты думаешь. Жульничество это - вот так морочить старику голову. Мне и самому неприятно, но когда человека загоняют в угол, хватаешься за соломинку. Ты пойми, малыш, мне показалось, это прямо судьба. Как раз, когда позарез нужно, а ведь думал уже - ничего не выйдет. Неделю назад я на двести голосов отставал от Билли Бертона. Его выставили от "Ирландско-американского", и никто даже не сомневался, что он будет масленичным королем. И вдруг как начнут голосовать за меня, так что на финише про Билли никто и не вспомнил. Забавно, как скачут результаты голосования за каждый год на этом самом Кони-Айленде. Если помогает Провидение, нельзя же отказываться. Так что я пошел к старику и рассказал. Я тебе говорю, меня прямо пот прошиб, пока я собирался с духом, чтобы все ему выложить. Вдруг бы он вспомнил, как празднуют Масленицу на Кони-Айленде и что такое масленичный король. Потом я вспомнил - ты мне говорила, что ни разу в жизни не была на Кони-Айленде. Подумал, что твой дедушка тоже не шибко в этом разбирается, вот и рискнул. Я сперва еще проверил. Прощупал его на предмет Бруклина. Так он то ли не слышал никогда, что есть такое место, то ли забыл, где это. У него, видно, с памятью совсем беда. Потом я сделал заход насчет "Йонкерс". Он меня спросил, кто это такие. Тут уж я смело завел речь про Кони-Айленд, он и попался. Я чувствовал себя подлецом, но это нужно было сделать.
Он подхватил ее и закружил, совершенно не меняясь в лице. Потом поцеловал и снова осторожно поставил на землю. Кажется, после этого ему полегчало. Когда Тед опять заговорил, было ясно, что совесть его больше не мучает.
Он сказал:
- А знаешь, если вдуматься, не с чего мне себя подлецом честить. Я не так уж сильно отстал от нормального короля. Кони-Айленд по размеру не меньше иных королевств за океаном, про которые читаешь в газете, а как посмотришь, что у них там творится, так целую неделю просидеть на троне - не такое уж плохое достижение!
У "Гейзенхаймера"
Когда я шла в тот вечер к "Гейзенхаймеру", мне было грустно и неспокойно. Я устала от Нью-Йорка, устала от танцев, устала от всего. На Бродвее толпы людей спешили в театр. Мимо проносились машины. Все электрические огни мира полыхали, озаряя Великий белый путь . И все это казалось мне скучным и банальным.
У "Гейзенхаймера", как всегда, было полно народу. Все столики были заняты, и несколько пар уже кружились на танцплощадке. Оркестр играл "Мичиган".
Вернуться домой… Вернуться домой…
Там, на ферме родной,
Так светло и легко,
И парное вновь пить молоко…
Я думаю, малый, который это написал, принялся бы звать полицию, попробуй кто и впрямь затащить его на ферму, но ведь он сумел-таки вложить что-то такое искреннее в эту мелодию. Прямо хочется верить, что он и в самом деле так думает. Ностальгическая такая песенка, да.
Пока я высматривала свободный столик, какой-то человек вскочил с места и подошел ко мне, радостный, будто нашел пропавшую сестру.
Я сразу поняла, что он из деревни. Это было просто написано на нем большими буквами, от макушки до ботинок.
Он весь лучился счастьем, протягивая мне руку.
- Ну надо же! Мисс Роксборо!
Я сказала:
- Да, а что?
- Вы меня не помните?
Я его не помнила.
- Моя фамилия Феррис.
- Очень приятная фамилия, но мне она ни о чем не говорит.
- Когда я в прошлый раз приезжал, нас с вами познакомили. Вы со мной танцевали.
Вот этому как раз можно поверить. Если его мне представили, то скорее всего я с ним танцевала. Мне за это "Гейзенхаймер" деньги платит.
- Когда это было?
- В прошлом году, в апреле.
О, эти сельские обаяшки! Они считают, что, стоит им уехать, Нью-Йорк аккуратно заворачивают, засыпают нафталином и хранят до следующего их приезда. А что у нас могли происходить какие-то события, которые вытеснили из памяти тот бесценный вечер, мистеру Феррису и в голову не приходило. Он, верно, с тех пор вел отсчет времени от того, "когда я ездил в Нью-Йорк", и вообразил, что все остальные тоже так делают.
Я сказала:
- Ну конечно, я вас помню. Алджернон Кларенс, правильно?
- Нет, не Алджернон Кларенс. Чарли меня зовут.
- Простите, ошиблась. И какие у вас планы, мистер Феррис? Хотите еще раз потанцевать со мной?
Он хотел, и мы пошли танцевать. Как сказал поэт: "Кто с доблестью дружен, тем повод не нужен, по первому знаку на пушки в атаку" . Если бы к "Гейзенхаймеру" вдруг явился слон и пригласил меня на танец, мне пришлось бы согласиться. А мистер Феррис, нельзя не сказать, танцевал немногим лучше слона. Он был из тех добросовестных, старательных танцоров, одолевших заочный курс из двенадцати уроков.
Вероятно, мне было суждено в тот вечер встретить какого-нибудь провинциала. Бывают весной такие дни, когда провинция подкрадывается ко мне и хватает за горло. Вот и тогда был точно такой день. Утром я встала, выглянула в окно, в лицо мне повеял ветерок и начал нашептывать о курах и свиньях. А когда я вышла на Пятую авеню, там повсюду были цветы. В Центральном парке зеленела травка, распускались листочки и в воздухе что-то такое витало - нет, послушайте, если бы здоровенный полицейский не приглядывал за порядком, я бы бросилась на землю и начала откусывать дерн прямо кусками.
А когда я добралась до "Гейзенхаймера", оркестр играл "Мичиган".
Да уж, выход Чарли подготовили, как для звезды бродвейского шоу. Зрители ждут, просим на сцену!