Он тушит свечу и отворачивается к стене, - к брезенту. Ему нужен порядок. Поэтому он "бандит". Он за собственность. Поэтому он был коммунистом… А Россия? Россия - "прикраса"… Не счастливее, не богаче ли я его?
3 августа.
Я иду проселком, между полями. Еще не скошена рожь, еще алеют красные маки, и в янтарных колосьях прячутся синие звездочки, васильки. Полдень. Сладкой горечью пахнет полынь.
У Можар я сворачиваю на большую дорогу. На дороге знакомый хутор. Здесь живет "резидент", мой старый приятель, купец Илья Кораблев.
Пусто на огородах. Пусто в конюшне. Пусто на просторном чисто выметенном дворе. Только в пруду полощутся и брызжут водою утки. На заборе - десятилетний мальчишка. Он болтает голыми, черными от загара, ногами.
- Здравствуй… Не узнаешь, что ли, Володька?
- Проходи.
Проходи… Я люблю детей, люблю и Володьку. Он всегда выбегал мне навстречу. Он рассказывал про свои мальчишеские дела. Про голавлей, про кукушкины гнезда, про крыс, про жеребую кобылу Феклушу. Но сегодня он мрачен. Он глядит исподлобья, волчонком.
- Тятька дома?
Он нахмурился и молчит.
- Где тятька?
- Нету тятьки… Убили. Приехали и убили.
- Кто убил?
- Да чего стоишь-то? Сказано: проходи…
- А мамка?
Дрогнули румяные губы. Он машет худой, тоже загорелой, ручонкой.
- Мамка?.. Мамку с собой… увезли…
- Что же ты, Володька, один?
- Я да Жучка остались… Да проходи ты, бестолковый какой… Неровен час, убьют и меня.
Я медленно возвращаюсь в лагерь.
4 августа
Иван Лукич был в разведке. Он докладывает:
- Иду, а у Салопихинского ключа городской, милицейский. Подошел. Покурили, поговорили. То да се, да кто, да откуда. Я говорю: - "коммунист", и документ ему показал. Он и пошел: - "Я тоже" - говорит - "коммунист". Сколько я этих белых на своем веку в расход вывел… На сибирском фронте, у Омска… А теперь вот зеленых ловлю. Шайка тут бандитская завелась. Ну, да мы ее живо поймаем. Попляшут они, родненькие, в "Че-ка"… Я слушал, слушал и говорю: - "Молодец, нечего сказать, молодец"… А потом наган вынул и приставил к виску. Он не верит: - "Полно шутить, товарищ"… - "Какие шутки?.. Руки, родненький, вверх"… Так у него даже волосы под шапкой зашевелились. Вот часы и партийный билет.
Федя вертит часы в руках. Часы золотые со звоном. Федя ставит стрелку на "звон":
- Три, четыре, пять, шесть… Шесть часов. Вот так ловко… Самоварчик разве поставить?.. Эх, верчу, переверчу, самоварчик вскипячу да Ивану Лукичу… С находкой вас, господин корнет.
5 августа.
"Не убий"… Мне снова вспоминаются эти слова. Кто сказал их? Зачем?.. Зачем неисполнимые, непосильные для немощных душ заветы? Мы живем "в злобе и зависти, мы гнусны и ненавидим друг друга". Но ведь не мы раскрыли книгу, написанную "внутри и отвне". Но ведь не мы сказали: "Иди и смотри"… Один конь - белый, и всаднику даны лук и венец. Другой конь - рыжий, и у всадника меч. Третий конь - бледный, и всаднику имя смерть. А четвертый конь - вороной, и у всадника мера в руке. Я слышу и многие слышат: Доколе, владыка святой и истинный, не судишь и не мстишь живущим на земле за кровь нашу?"
6 августа.
Цветут липы. Земля обрызгана бледно-желтыми, душистыми лепестками. Зноем томится лес, дышит земляникой и медом. Неторопливо высвистывает свою песню удод, неторопливо скребутся поползни в сосновой коре, и звонко, в тающих облаках, кричит невидимый ястреб. Днем - бестревожная жизнь, ночью - смерть. Ночью незаметно шелохнется трава, и зашуршит листами орешник. Что-то жалостно пискнет… Жалкий то предсмертный писк. Я знаю: в лесу опять совершилось убийство.
7 августа.
Вреде мне говорит:
- Не то, Юрий Николаевич, не то…
- О чем вы, Вреде?
- О нас, о зеленых… Ну, пусть белые дрянь. Так ведь я от белых ушел… Я думал, что здесь, в лесу, лучше…
- В лесу, действительно, лучше.
- Лучше?.. А зеленая, а мужицкая тьма?.. "Педзяки", Антихристы, Ильи Пророки, костры… И, в сущности, всеобщее "вышибай днище"…
- Что же, Вреде, вы за красных теперь?..
Он вспыхивает.
- За красных?.. Как вы можете так говорить? Я хочу честной жизни, я хочу открытого боя. Я офицер. Я не бандит, не разбойник… Ну хорошо. Мы победим, мужики победят… Что дальше? Мужицкое царство?
- Да, мужицкое царство.
- А мы?
Я улыбаюсь:
- Чего вы хотите. Вреде?
Он задумался. Потом медленно говорит:
- Чего я хочу?.. Я хочу, чтобы Мокеичам не рубили пальцев и чтобы Володьки не оставались одни. Я хочу, чтобы не воровали Каплюги. Я хочу, чтобы не было ни "рыжих", ни "лохматых", ни военкомов, ни провокаторов, ни Че-ка… Я хочу…
Я перебиваю его:
- Вы хотите земного рая…
В лесу лицо его огрубело. Но он все еще хрупкий, похожий на девушку, мальчик. Он не может примириться со "злом". Он не знает, что четвертый конь - конь вороной… Он в волнении спрашивает меня:
- За что мы боремся? Объясните.
И Я говорю:
- За Россию….
8 августа.
Степан Егорыч, Грушин отец, ночью пробрался в лагерь. Я с трудом узнаю его: у него клочьями вырвана борода, один глаз распух и из другого сочится кровь. Федя смотрит, потом говорит: "Так-с. Стало быть, били в морду, как в бубен… И что это, в самом деле, за люди? И что это за мерзавцы такие? Ей-богу, креста на них нет"… Степан Егорыч вздыхает:
- Ох, многоуважаемый, всех забрали, а нас, стариков, пороть… Говорят: "Деревню сожгем, чтобы и память о ней забылась, а вы, старики, как хотите. Поколеете, туда и дорога"… Груша не хотела идти. Схватила топор: "Убью"… Ну, да где уж?.. Скрутили ее, повезли. Ох, заступись, заступись… Что делать-то? Ох, владычица богородица, пресвятая великомученица Варвара…
Я понял одно, - я понял, что арестована Груша. Я спрашиваю:
- Куда повезли? Во Ржев?
- Во Ржев, многоуважаемый, во Ржев… Через Зубово и Сычевку…
Я говорю Феде:
- Седлай.
Он бросился к стреноженным лошадям. Я жду. Мне холодно. У меня дрожат руки.
9 августа.
Я вброд переправился через Взмостю и, не разбирая пути, поскакал к Сычевскому тракту. Я скакал по лесным тропинкам, по оврагам и сжатым полям. Ветви обжигали лицо, шумели листья в ушах. Взмыленный конь храпел, - я вспомнил Голубку. Я бил его до изнеможения нагайкой, я рвал шпорами исхлестанные бока. Он шатался, когда вдали показалась Сычевка. Поздно. В Сычевке не было Груши.
10 августа.
Федя ходил во Ржев. Он узнал, что Груша сидит в "Че-ка". Ее допрашивали, - она не вымолвила ни слова. Ей грозят "пробками" и Москвой. Я знаю, что значат "пробки". Стены, пол, потолок - обшиты пробковыми щитами. Нет воздуха, нечем дышать. Человек понемногу теряет разум, теряет силы, теряет волю… У китайцев есть пытка крысой. Живую крысу сажают в кастрюлю. Кастрюлю ставят заключенному на живот. Крыса ищет исхода, - перегрызает сначала кожу, потом кишки, потом спину, пока не выйдет наружу, пока не изгрызет, не источит до смерти человека… Не детская ли забава костер?
Я не сплю. Трещат кузнечики в соснах. Их треск, сухой и горячий, не дает мне покоя. Я вижу Грушу, ее высокую и белую грудь. Пахнет сеном… Егоров скосил поляну, и у палатки свежие, окропленные росой, копны. "Господи, неужто погибнем?"… Нет, она не погибнет. Погибнут те, кто скрутили ее. Погибнут гады. Погибнут бесы… Вреде окликает меня в темноте:
- Юрий Николаевич, что делать?
- Как что делать?.. Пойдем во Ржев.
- Но ведь нас всего три десятка…
- Если страшно, оставайтесь, Вреде, в лесу.
Он молчит. Зачем я обидел его? Я ведь знаю: он для Груши первый войдет во Ржев.
11 августа.
Нет Груши… Вечером я не слышу ее шагов, утром не вижу ее улыбки. Я не в тюрьме, я в пустыне. Никто не скажет: "Касатик… Соколик…" Никто не рассмеется веселым смехом. Никто не заплачет. Кругом глухая и хмурая ночь, - "зверь стоокий".
12 августа.
- Ты, Федя, взорвешь мост на Гжати. Вы, Вреде, войдете во Ржев с востока, по московской дороге. Я войду от Сычевки, с юга. Мое дело Че-ка, ваше - Уисполком. Сбор у комендантской команды. Гарнизон небольшой: красные ушли на Калугу, ищут нас под Мещовском. Иван Лукич и Егоров пойдут со мною. Время - 3 часа ночи.
Вот моя диспозиция. Не диспозиция, а безрассудство. Так сказал бы полковник Мейер. Так, конечно, думает Вреде. Я говорю: гарнизон небольшой, но "небольшой" означает человек триста. Мне все равно, потому что нет Груши, и еще потому, что "преследуйте врагов и настигайте их, и не возвращайтесь, доколе не истребите их".
13 августа.
Мы взяли Ржев. Мы взяли его на рассвете, когда всходило румяное солнце и в пригородной церкви Николы на Кузнецах звонили к ранней обедне. Убит Мокеич, убит Титов, убит Хведощеня и ранено двенадцать "бандитов". Но город в наших руках. Мы - калифы на час. Где Груша?
14 августа.
Груши нет… Я не нашел ее ни в "Че-ка", ни в уездной тюрьме, ни в казарме. Груши нет… Зачем же я пожертвовал "шайкой"? Зачем же мы брали Ржев?
Вреде докладывает, что красные наступают. Из Москвы идут три дивизии… Три дивизии… Хорошо. Мы уйдем. Хорошо. Мы уйдем без Груши. Я зову Федю:
- Федя, сколько на площади фонарей?
- Не считал, господин полковник.
- Сосчитай. И на каждый фонарь повесь. Понял?
- Понял. Так точно.