Но сейчас внешний мир как будто перестал существовать. Только камень, вода, ясная голубизна чистого неба и она - такая крохотная и беззащитная под этим исполинским небосводом. Тело все больше цепенело в объятьях холодной воды, и уже не думалось ни о чем, и сознание ее сосредоточилось лишь на крохотном островке собственного существования. Солнечные блики, падая на лицо, ласкали кожу, и все же они казались далекими, словно пришедшими из иного мира, в то время как тишина оберегала желанное уединение. Стараясь и вовсе не двигаться, Мэри закрыла глаза, наблюдая за алыми круговоротами крови в веках, пронизанных жаркими лучами. Точно большая птица, она парила, как ястреб, чайка или орел, которые, найдя высшую точку воздушного потока, начинают скользить по нему, подхватываемые ветром. И стороннему путнику кажется, будто ни одно движение не нарушает их покоя, а сами они - лишь крохотные картинки, написанные умелой рукой мастера на полотне небес.
Легкий бриз, пронесшийся над холмом, взъерошил густые заросли папоротника, выгибая листья, затем пробежал по глади маленького бассейна, покрыв поверхность легкой рябью… в лесу к одинокому лесорубу присоединилось еще несколько человек, и по окрестностям стал разноситься мерный перестук их стальных топоров, которые гулко били по древесной коре, и эти удары эхом разносились по всей долине…
Она выбралась из водоема и вытерлась маленьким домотканым полотенцем, которого ей вполне хватало. Мэри нравилось, когда ее кожа сохраняла свежесть и влажность воды. Сейчас ей придется карабкаться по склонам холма, и жаркое летнее солнце высушит тело, опаляя зноем. Именно потому она оставила волосы распущенными, хотя ради удобства всегда заплетала их в косу и укладывала вокруг головы, как и подобает скромной девушке. Одевшись, Мэри вышла из пещерки и внимательно огляделась по сторонам, однако поблизости никого не оказалось, тогда она свистом подозвала собак, сбила отару и, подобрав узелок с вязанием, неторопливо двинулась обратно в долину, погоняя овец и коз перед собой, как это всегда делали опытные пастухи. На ходу она еще успевала вязать, поскольку взяв за правило каждый день исполнять какую-либо работу, она вовсе не намеревалась нарушать его.
Она слышала, что в старые времена местные жители в долинах частенько строили особые заграждения для скота на общественных пастбищах на склонах холмов. Это немало облегчало труд пастухов, не позволяя стадам разбредаться по холмам, к тому же на ночь скот предпочитали оставлять на пастбищах. Однако же совсем недавно мелким фермерам и жителям деревни растолковали, что некогда общественные пастбища, да и просто угодья, испокон веку принадлежавшие общине, теперь стали частной собственностью. Селяне с трудом брали в толк, как такое могло случиться, к тому же им прибавились лишние хлопоты. Мэри и сама с удовольствием оставила бы стадо прямо здесь: дожди, обильно пролившиеся ранней весной, все еще питали часть высокогорных пастбищ. Роднички так и журчали посреди высокой, сочной травы. Да и длинные ежедневные перегоны не давали овцам попастись вволю и набрать вес. Даже легконогих коз можно было бы оставить на вольных лугах, доить прямо на пастбище, а уж сходить пару раз с ведром молока в деревню и вовсе труда не составляло.
Сегодня Мэри возвращалась в деревню как никогда рано, и все оттого, что отцу вечером могла потребоваться ее помощь. Однако девушка не торопилась спускаться в долину, невольно продлевая желанное уединение. И даже собаки, которые обычно подгоняли особо ленивых овец, не давая им надолго задержаться у сочной травки, сегодня были предоставлены сами себе. Ее несказанно радовало уж одно то, что вся отара всякий раз останавливалась пощипать траву, отыскивая ее то среди зарослей кустарника, то по обочине дороги. Мэри нравились козы. Она давно изучила повадки этих грациозных и прекрасных животных и любила наблюдать за их осторожными и одновременно изящными движениями, когда они вскидывали головы, вспарывая воздух острыми рожками, и с удовольствием прислушивалась к мелодичному перезвону их колокольчиков.
Еще не доходя деревни, она заметила молодого работника, который, скорбно подперев щеку рукой, сидел на придорожном валуне. Голова его была повязана тряпкой, а к лицу он прижимал пучок щавелевых листьев. Равнодушная к чужим страданиям отара неторопливо прошествовала дальше.
Мэри тоже совсем уж было прошла мимо, слегка кивнув в знак приветствия, однако юноша, лишь краем глаза заметив оборку женского платья, громко застонал. Девушка невольно остановилась:
- Могу я помочь?
Измученный нестерпимыми ночными болями, он поднял на нее полный страдания невидящий взгляд. Его голова с трудом качнулась, на бледном лице, частично скрытом под листьями щавеля, отразилась немая обреченность.
- Обварился? - И снова юноша отрицательно покачал головой. - Зубы болят?
На сей раз молодой работник кивнул, и пучок щавеля качнулся вверх-вниз, точно ветка дерева, прибитая струями проливного дождя.
- А ты не пробовал перец или уксус?
- Не нужно мне никакого лечения.
Звонкий голос, точно у молодого скворца, и вовсе не вязался со старчески скорбной позой и медленными покачиваниями головы.
- Можно мне посмотреть?
После нескольких дней нестерпимой боли и бесконечных бесплодных попыток облегчить страдания он дошел до полного отчаяния. Ему даже попытались вырезать два гнилых зуба ножом, раскромсав воспаленные десны, однако облегчения такая операция не принесла. После всего этого у него осталось ощущение, будто теперь он сам себе не принадлежит и всякий, кому вздумается, может любоваться его больными зубами. Потому-то, должно быть, просьба Мэри нисколько не смутила его.
- Тебе нужна настойка опия.
- Не стану я принимать черных капель! - Так в округе называлась крепкая настойка опия.
- Должно быть, боль ужасная.
Мэри разглядела два коренных зуба в правой нижней челюсти, желто-черные и сломанные, окруженные воспаленной десной.
- Тебе и в самом деле нужна настойка опия. Сейчас бы она тебе совсем не помешала, - заметила Мэри.
- Не стану я принимать черных капель, - повторил юноша и вдруг уставился на девушку так, словно впервые увидел ее.
Каково же ему было в то мгновение! Он и думать забыл о том отчаянии и жалости к себе, которые испытывал до сего момента.
Сорвав с головы повязку, он с такой резвостью соскочил с валуна, что невольно столкнулся с ней. Мэри рассмеялась и отступила назад. Юноша тоже попытался улыбнуться, но его бледное, с распухшей щекой лицо лишь скривилось на сторону, и девушке усилием воли пришлось удерживать смех, рвавшийся наружу. Она боялась, что это больно заденет его.
- Я вот куда шел, - сказал он и протянул ей рекламный листок, словно оправдываясь перед ней за свое несвоевременное путешествие.
Текст на листке гласил:
Джон Саммерс, дантист.
Рад сообщить всем его друзьям, а также другим заинтересованным лицам, что, недавно прибыв из Ньюкасла, он изволит открыть собственную практику. Прием и обслуживание ведется с предельным Вниманием и Заботой. Найти его можно в доме мистера Джона Бёрнета, владельца трактира в Кесвике, или по первому же требованию он готов обслужить любую Даму или Джентльмена на дому.
Если будет позволено заметить, он является единственным в королевстве специалистом, способным без малейшей боли удалять зубы даже в самом плачевном состоянии. А также он предлагает услуги по снятию зубного камня и протезированию. И дабы завершить сообщение, необходимо заметить, что он также изготовляет порошки и настойки для укрепления десен, чистки зубов и освежения дыхания. Коробка - 1 шиллинг 6 пенсов. Бутылка - 2 шиллинга 6 пенсов. Услуги включены в стоимость препаратов. Намерен задержаться здесь всего на несколько дней.
15 июля 1802 года.
Отпечатано Г. Ашберном.
- Хочу сходить к нему и ночью же вернуться обратно.
- Ты с копей?
- Да, - ответил он коротко и все же почувствовал необходимость пояснить: - Это только на лето, вот, хотел немного подзаработать. Да только не нравится мне там. Я на ферму пойду, урожай убирать.
Он был необычайно высок, отметила Мэри, и, по-видимому, моложе нее. Работа в сланцевых копях, похоже, была для него непосильной.
- Надо бы тебе как следует почистить рот, - сказала она. - Вернись, и я дам тебе немного соленой воды и парочку бутонов гвоздики, если уж ты отказываешься принимать настойку опия.
- Никаких черных капель, - упрямо повторил он. - У нас там, в копях, есть такие, кто и впрямь с ума сошел от этого зелья, понимаешь? - старался он объяснить ей такой решительный отказ, и пусть настойка считалась всеобщим и действенным средством от боли, он продолжал стоять на своем. - И отец мой говаривал, что уж коль черные капли взяли верх, то, считай, пропащий ты человек.
- Ты сам пропадешь, если не выдернешь зубы.
- А у меня есть немного соли, - с некоторой долей гордости сообщил он, доставая маленький пеньковый мешочек из нагрудного кармана. - Я обязательно рот полощу перед тем, как пить.
Мэри кое-что смыслила в медицине. Ее мать передала ей множество рецептов, да и сама девушка с большой охотой составляла описания настоек да отваров. Однако зубы у юноши находились в том удручающем состоянии, когда лечение, и уж тем более соляные полоскания бесполезны. Их требовалось удалить, и чем быстрее, тем лучше. Девушка прекрасно видела, какие мучения доставляют юноше эти два раскрошенных зуба. И хотя он пытался улыбаться, лицо его беспрестанно морщилось и было серым от боли.
- Ну, тогда не стоит тебе задерживаться, - заметила она, - однако же раз у тебя такой случай, то мистер Саммерс ничем не сможет помочь, иди-ка ты лучше к мистеру Марсу… он хоть и ветеринар, но уж наверняка тебя вылечит.
- Спасибо.