Всего за 49.9 руб. Купить полную версию
* * *
В домик старика-китайца Сарычев вернулся поздно ночью. Отдав хозяину халат и старинный кинжал, он поблагодарил его и уселся на циновку, устало ссутулив широкую спину.
– Поешь, – старик подал ему чашку с лапшой, приправленной острым соусом, и миску с мелко нарубленным жареным мясом.
Павел начал есть, медленно двигая челюстями и уставившись в одну точку, думая о чем-то своем. Старик устроился в углу, занявшись очередной деревянной фигуркой.
– Давай поделим деньги, – отставив пустую чашку, предложил Сарычев, нарушив молчание.
– Ты решил уйти? – вынув сверток, спросил китаец.
Не отвечая, Павел разложил купюры на две неравные кучки и подвинул большую к старику:
– Возьми, мне хватит остального. У тебя есть внуки, и деньги еще очень понадобятся. Мало ли что…
– Ты решил уйти? – повторил старик.
– В любой момент я могу отправиться туда, откуда нет возврата, – глядя на огонь камелька, тихо ответил Сарычев. – Сегодня пролилась первая кровь. Теперь уже нельзя отступить.
– Хочешь мстить? – печально улыбнулся китаец. – Но способен ли смертный взять на себя исполнение воли небес?
– Когда судьба и небеса медлят с наказанием убийц, приходится их поторопить, – Сарычев скинул пиджак и вынул револьвер. Положив его перед собой, высыпал из кармана горсть патронов, купленных в маленьком оружейном магазинчике.
– Хочешь стать рукой судьбы? – наблюдая за ним, спросил китаец.
– Блаженны нищие духом, – печально вздохнул есаул. – Так сказано в Священном Писании христиан. Очень давно, когда я был молод, жил в далеком северном городе Санкт-Петербурге и учился в университете, я не понимал истинного значения этих великих и простых слов. А теперь думаю, что в них заложена вечная истина: когда твой дух не смущен никаким злом, ты блажен! Слышал о таком городе, Петербурге?
– Нет, – отрицательно помотал головой китаец. – Ты многое видел и испытал, на твоем теле страшные отметины войны, ты терял, искал и снова находил смысл жизни. Скажи, неужели для тебя не страшно приумножать зло на земле? Ведь ты сам не раз говорил, что ваш Бог призывал прощать врагов.
Павел усмехнулся – мудрит старик. Нет, он не испугался и не бросит дело на полпути, не предаст и не обманет, но, видимо, в его душе поселились сомнения и он хочет убедить себя в том, что прав. Как объяснить ему все, если они общаются на странной смеси китайских, английских и русских слов – своеобразном арго трущобных кварталов, родившемся из потребностей общения людей разных наций, вероисповеданий и культур? Как вести на нем философскую беседу о смысле жизни, предначертаниях судеб и морали общества, в котором ты принужден жить, зачастую не имея иной защиты, кроме оружия в руках?
– Не зная, что такое зло, невозможно понять добро и отыскать справедливость. Разве не так? – помолчав, ответил Сарычев.
– Наверное, ты прав, – вздохнул китаец. – Отдыхай. Завтра принесут то, что ты просил сделать.
– Сколько надо заплатить мастеру? – спросил Павел.
– Ничего. Всегда и везде есть люди, готовые бескорыстно помочь решившимся взвалить на свои плечи нелегкую ношу посланца судьбы. Отдыхай…
Ночью Сарычев долго не мог заснуть. Ворочался с боку на бок, думал. Против него десятки хорошо вооруженных, не обремененных совестью и проявлениями гуманизма врагов, привычно применяющих отнюдь не рыцарские способы ведения войны. Значит, ему, как древнему скифу, нужно действовать хитростью, неожиданно появляясь и исчезая, нанося точные, смертельные удары. Глупо во всеуслышание объявлять – "иду на вы". Они и так настороже, подстерегают, выслеживают и, как только найдут, без жалости убьют. Но они не знают, что ему нечего терять, и он не станет жалеть себя и тем более их! Разделить врагов, разбить поодиночке – вот что необходимо. Не дать им ударить в спину. С этой мыслью он и заснул.
Утром, вымывшись в деревянном корыте, позавтракал вместе со стариком и стал ждать.
Вскоре перед хижиной китайца остановилась легкая коляска рикши. Бросив оглобли, молодой рикша вынул из коляски два свертка и вошел в дом.
– Тебе привезли то, что ты просил, – забрав у юноши свертки, старик-хозяин протянул их Павлу.
Первый сверток был странной формы, похожий на завернутый в бумагу полуоткрытый зонтик с короткой массивной ручкой, а второй напоминал туго перевязанный снопик.
– Это мой внук, – положив руку на плечо юноши, сказал старик. – Сегодня он будет ждать тебя там, где ты прикажешь. В городе нет рикши быстрее его.
– Это опасно, – пряча револьвер, откликнулся Сарычев.
– Люди Дасти торгуют опиумом, – ответил китаец, – а его отец и мой сын умерли от него. Тебе пригодятся легкая коляска и быстрые ноги.
– Хорошо, – согласился Павел. – Но только сегодня!..
* * *
Филиппов пил кофе на веранде особняка. Медленно покачиваясь в легком плетеном кресле-качалке, он прихлебывал ароматный напиток и лениво следил глазами за перелетавшими с ветки на ветку птицами. Сзади, за приоткрытыми дверями холла первого этажа, прибирал комнату крепыш, временно взятый в дом вместо Ходзуми. Остаться хотя бы на день без слуги-телохранителя Борис Васильевич не пожелал.
Конечно, туповатый крепыш это не японец, чуть не во рту прожевывавший землю в саду, ухаживавший за цветами, как за детьми, и к тому же прекрасно владевший приемами борьбы без оружия. Но когда еще найдешь нового Ходзуми, а по городу, говорят, волком рыщет Сарычев.
При мысли о Сарычеве хозяин особняка помрачнел и глубже вжался в кресло. Бывший офицер – ловкая бестия! Нельзя не отдать должного его смелости и умению находить выходы, казалось бы, из безвыходных ситуаций. Еще бы – суметь вырваться живым от людей Дасти! Пока это никому не удавалось. Борис Васильевич не знал всех подробностей происшедшего, но достаточно и самого факта. А насчет того, что Сарычев в городе, можно нисколько не сомневаться – ему просто больше некуда бежать. Летает, небось, хищная птичка, ищет, как бы ударить? Такие не бросаются пустыми угрозами, а Филиппов помнил слова о хромой крысе.
С другой стороны – на кого есаул хочет поднять руку? На тех, у кого деньги, власть, сила! Мужество обреченного? Может быть… Сам Филиппов в такой ситуации предпочел бы сделать так, чтобы о нем как можно скорее все забыли: зачем подставлять голову под пулю или совать ее в петлю? Все равно против тебя слишком многие – и полиция, и подручные всесильного Дасти.
Да, полиция усиленно ищет Сарычева: везде выставили наблюдение – как-никак, а бывшего есаула обвиняют в убийстве и краже со взломом! Борис Васильевич вовремя позаботился об этом, и господин начальник полиции ему твердо обещал, что преступник не уйдет из их рук.
Так, а Дасти, упорно скрывающий от всех свое истинное лицо? Вот бы узнать, зачем ему так понадобился Сарычев? Но как узнаешь? Не пойдешь же спрашивать у Антуана. Борис Васильевич, слава богу, пока еще не умалишенный, чтобы задавать подобные вопросы и ждать на них правдивые ответы. Хочется надеяться, что "крокодилы" Дасти на этот раз не упустят жертву: сейчас они обозлены неудачей и будут стараться изо всех сил. Надо полагать, не сегодня-завтра бедный Павлуша им попадется. Или им, или полиции, или шустрым ребятам Филиппова. Не все ли равно кому, лишь бы скорее…
Заметив, как встревоженно взлетели птицы и шевельнулись ветви густых кустов, Борис Васильевич быстро опустил руку в карман халата, нащупал рукоять нагана – что там? Подавшись вперед, он несколько минут пристально всматривался в заросли, но потом понемногу успокоился – наверное, шаловливый ветер пробежал по кронам деревьев, сбил сухую ветку.
Вытерев потную ладонь о полу халата, Филиппов снова поднес к губам чашку – у него все есть: дом, деньги и те, кому положено охранять его богатства. А Сарычеву, посягнувшему на принадлежащее другому, будет отпущено по заслугам. Скорее бы только его обнаружили и обезвредили. Глупо вздрагивать от каждого шороха и, потея от животного страха, хвататься за оружие. Особняк окружен высокой, прочной оградой, на улице прохаживается полицейский, светит яркое солнце…
Крепыш заканчивал чистить расстеленный на полу холла большой ковер, когда услышал, как на веранде что-то звякнуло. Выпрямившись, он прислушался – может быть, показалось? Больше никаких шумов с веранды не доносилось.
Немного постояв, он решил все же посмотреть, что там упало. Если не пойти, не проявить заботу о хозяине, то потом будешь долго выслушивать его надоедливое нытье и упреки.
Положив щетку, крепыш медленно направился к стеклянным дверям и, остановившись на пороге, поглядел на веранду.
Хозяин сидел в кресле спиной к нему. Слуге была хорошо видна его голова – изрядно поседевшая, с проплешиной на затылке, едва прикрытой прядями истончившихся волос.
Но что это? Почему рука Филиппова так странно свешивается с подлокотника кресла? А на прогретом солнцем полу валяется разбитая чашка, около которой уже успела растечься маслянистая лужица черного кофе? Хозяину внезапно стало плохо?
Сунув руку под куртку, крепыш выхватил крупнокалиберный кольт и, немного помедлив, осторожно шагнул на веранду.
Ничего не произошло. Все так же тихо, все так же сидит в кресле хозяин – не поворачивая головы, не реагируя на звук его шагов, не убирая свесившейся с подлокотника руки. Еще шаг, еще.
– Борис Васильевич! – остановившись сзади кресла и не решаясь двигаться дальше, позвал крепыш. Но хозяин не откликнулся. Тогда телохранитель сделал еще один шаг и взглянул на сидевшего в кресле Филиппова.