Милославский вздохнул глубоко, а Голицын покачал головой и развел руками. Романовы хранили глубокое молчание.
- Или хотим дожить до худшего позора? Хотим, чтобы и с нами Борис расправился, как с нашим братом, боярином Богданом Вельским? - продолжал Шуйский, воодушевляясь все более и более. - А ведь Бельский-то во какой вельможа - из первых при царе Иване! Оружничий!.. Да и при Федоре…
- Ох, горе нам! - воскликнул Голицын и покачал головой.
- Не по грехам нас Бог наказывает! - прошептал Милославский. - Именно не по грехам!
- Мы все здесь родовиты, князья и бояре! А кто родовит, тот у Бориса в вороги лютые записан… Не ему, потомку татарского мурзы, чета верстаться с нами в правах и знатности, и мы ли будем от него терпеть несносные обиды!.. Мы обуздать его должны!.. Мы…
- Постой, постой, князь Василий! - перебил Федор Никитич. - Ты это говоришь не гораздо! Борис Федорович, чей бы ни был он потомок, теперь нам царь… И мы ему не судьи.
- А кто ж, по-твоему, ему судья, боярин? - запальчиво вступился князь Голицын.
- Кто?.. Великий Бог! Вот судья царю Борису.
- Ну, до Бога высоко, боярин! - язвительно заметил Василий Шуйский. - Богу на царя Бориса не подашь челобитной!
- Ты, видно, хочешь, чтобы мы ему, как бараны - и голову, и шею подставляли? - заглянул в глаза Голицын.
- А по-вашему то как же? - пожал плечами Федор Никитич. - Крестное целование нарушить, да заговоры затевать, да строить тайные козни?.. Так, что ли?
- Не козни строить, Федор Никитич, нет, - лукаво и вкрадчиво сказал Василий Шуйский, - а за права стоять, не давать себя в обиду! Ведь мы же все по роду выше царя Бориса и к престолу ближе, нежели он, а он всех нас со свету хочет сжить… Он только Годуновым верит…
- А разве ты не то же сделал бы, кабы царем на царство сел? - вступился за Годунова Александр Никитич, все время молчавший.
- Нет, видит Бог, не так бы я поступал, чтобы только своих тянуть! - с напускным жаром отозвался Шуйский. - Всем надо дать и честь, и место… А это что же? Куда ни оглянись - все только Годуновы лезут вверх…
- Одолела нас совсем эта Годуновщина, верно! - сердито и вяло заметил Милославский.
- Постойте же, бояре! Я напрямик скажу, - промолвил здесь с улыбкой Федор Никитич. - Мы и все ведь одним же миром мазаны! Вот хоть бы ты, князь Василий Иванович, ведь ты, небось, и не вспомнишь, что вас, Шуйских, в думе тоже трое братьев, а завтра ты воцарись - и ты, как Годунов же, всю родню с собою вверх потащишь… Ну а Голицыных-то, князь Василий Васильевич, разве в думе меньше? Тоже трое братьев!.. И будь царем Голицын, все Голицыны бы вверх пошли. Кто себе враг, бояре?
- Тебе, должно быть, угодил чем-то царь Борис! - язвительно заметил Шуйский. - Тем угодил, что брата твоего в бояре поднял, да и другой недавно окольничим же назван…
- Не верно метишь, князь Василий! - сказал Федор Никитич, покачав головой. - Стрела твоя в Романовых не попадет и за живое нас не заденет! Мы к царю Борису в душу не лезем, не угодничаем перед ним, не льстим ему… Он брата Александра из кравчих сказал в бояре, а брата Михаила из стольников в окольничие не за чем иным, как чтобы зависть во всех вас разжечь да чтобы глаза отвести от Годуновых - и только! Кумекайте! А правду-то сказать - нам милости его не надобны и почести его нам не прибавят чести…
- Да я не к тому и слово-то сказал, Федор Никитич! - отнекивался Шуйский. - Не в обиду ведь, не подумай… А только ради шутки!
- Ну, князь Василий, тут шутки не у места, коли ты речь повел о важном деле. Я шутить делами не умею.
- А я и в толк уж, право, не возьму… - заметил с нескрываемой досадой Голицын. - Начал ты издалека и разговор повел о наших правах боярских… Что же теперь виляешь!
- Не виляю я, князь Василий Васильевич! - начал опять сладкоречивый Шуйский. - Да видишь ли, чуть только я начал речь о деле, как Федор-то Никитич сразу и оборвал меня. Ну я и на попятный…
- Что ж нам Федор Никитич! - сказал еще резче Голицын. - Чай, мы не хуже Романовых бояре! Вытряхивай, что есть за пазухой, все нам вали!
- Да я-то по душе хотел, бояре и князья! - оправдывался Шуйский. - Я созвал недаром вас, первых вельмож московских, чтобы с вами дело порешить. У вас спросить совета…
Он, видимо, собирался с духом, оглянулся еще раз крутом и наконец решился промолвить:
- Чует мое сердце, что будет смута на Руси!.. Борису не сносить венца на голове… Не знаю, верить ли, а ходит слух… Будто близок конец его властительству… А если точно он лишится власти, за кого вы будете стоять, бояре?
- Об этом и спросу быть не может! - спокойно и твердо сказал Федор Никитич. - Дай Бог Руси православной избегнуть всяких смут! Но если бы царь Борис, по Божьей воле, лишился власти или Господь его к себе призвал на суд, то мы все должны стоять за сына Борисова, за Федора Борисовича. Так ли говорю я, брат?
- Вестимо так! - отозвался Александр Никитич. - Мы и ему крест целовали.
- Как же это! - воскликнул Шуйский, теряя обычное свое самообладание. - Так вы хотите, чтоб и годуновское отродье утвердилось на престоле?!
- Не мы того хотим, князь Василий Никитич! - горячо и громко ответил Федор Никитич. - А вы все, бояре, того хотели, и ты, князь Василий, больше всех!
- Я-то? Я? В уме ли ты, боярин? - в бешенстве вскричал Шуйский, сверкая своими маленькими злыми глазками.
- Да. Ты, князь. В твоих руках была судьба Бориса! Ты ее держал в руках еще в ту пору, когда Борис и не был царем…
Шуйский вдруг изменился в лице… Глаза его забегали по сторонам в великом смущении. А Федор Никитич продолжал:
- Ты покривил душой, князь, в то время, как ты был послан на розыск в Углич. Ты не дерзнул назвать покойному царю, кто главный был убийца царевича Дмитрия… Ты за себя боялся! Ты предпочел сгубить десятки, сотни неповинных… теперь и казнись, и терпи!
- Это ложь! Это клевета! Не допущу… Он лжет, бояре! Не верьте, я не знал… Я и теперь не знаю! - растерянно твердил Шуйский, обращаясь то к Голицыну, то к Милославскому.
- Ты не знаешь, да угличане-то ведь знали, кто убийца! И в один голос все вопили одно! - грозно воскликнул Федор Никитич, поднявшись во весь рост и устремивши взор на Шуйского. - Но ты не дерзнул о том донести царю Федору, ложь ты показал, лжи очистил ты дорогу на престол и корень зла всего посеял… А сам теперь кричишь, что ложь всех нас заполонила!
Никто не смел ответить на эту горькую правду. Только Дмитрий Иванович Шуйский решился проворчать из своего угла:
- Кто старое вспомянет, тому и глаз вон!
- И то, и то! Верно! Что вспоминать! - заговорили примирительно и Голицын, и Милославский. - Мы не о прошлом толковать собрались, а о том, как быть теперь!.. Что делать?..
- Я повторяю вам, бояре, - сказал Федор Никитич, - что я вам не помеха. Какую бы ни пришлось пережить смуту, как бы ни тяжко было нам, я за себя, за братьев и за всю свою родню одно скажу: мы от царя Бориса и от сына его Федора ни на шаг… Романовы присягой не играют!..
Князь Василий Иванович окончательно вскипел и вышел из себя.
- Ну, боярин, спасибо! - закричал он со злобным смехом. - Утешил! Не знали мы, что встретим в тебе такого верного слугу Борису Годунову!
- Не Годунову, - твердо и спокойно отвечал Федор Никитич, - а царю Борису! Бог попустил, чтобы он нами правил, и пусть он правит по Божьей воле. Не нам с тобой, грешным людям, против Бога ходить! Что бы это было, кабы мы избирали царей не Божьим изволеньем, а своим хотеньем… У нас не Польша, слава Богу!
- Да что ты нам в глаза все с Богом лезешь! - вскричал Голицын. - Чай, мы и поговорку знаем: Бог-то Бог - да и сам не будь плох!
- Я вот что тебе на это скажу, князь Василий Васильевич, - твердо и спокойно обратился к Голицыну Федор Никитич. - Ты знаешь, я охотник старый и бывалый. Все охотничьи порядки знаю на память и не ошибусь… Не первый десяток лет хожу я на медведя… Позапрошлым годом поднял я косолапого из берлоги. Рогатина в руке, нож булатный на поясе, а за спиной у меня и братья родные, и друти верные. Пошел на меня медведь. Я ему рогатину подставил и в бок всадил, а он одним ударом лапы ее в щепы! Да на меня, сшиб с ног, насел и под себя подмял… Ревет, когтями рвет… И на всех-то кругом такой страх напал, что опешили, столбами стали… Я ножа хватился - нет ножа на поясе! Тут я взмолился к Богу: "Господи, не попусти!" И чую вдруг, что нож-то у меня в руке… И я его - по рукоять медведю в сердце… Так вот Он, Бог-то! На Него надеясь, не погибнешь!
Все молча выслушали Романова, и никто не отозвался ни единым словом на его замечание. Василий Шуйский поспешил изгладить впечатление его рассказа.
- Ну, делать нечего! - промолвил он, лукаво и злобно посмеиваясь. - Пусть так! Коли тебе так люб и дорог царь Борис и все его отродье, так и держись их! Да только, боярин, не просчитайся… Не раскаялся бы ты потом, что с нами не хочешь быть заодно… Что нас меняешь на Годунова!
- Не вас меняю и за Годунова не стою, а от креста отречься не хочу и не могу кривить душою… Ну, прощенья просим! Брат Александр, поедем.
- Как? В такую глухую ночную пору? - засуетился Шуйский. - Нет, не отпущу, бояре! Как хотите, не отпущу!
- Нет, мы поедем. Вели подавать нам лошадей! Мы не останемся, нам нечего здесь больше делать.
- Да помилуй, боярин! - вступился Дмитрий Шуйский. - Тут у нас проселком грабят по ночам… Уж лучше вы переночуйте!
- Спасибо. Мы ни зверя, ни лихого человека не боимся, - сказал Александр Никитич. - И кони добрые, и слуги верные, и запас с собой изрядный… Прощайте, счастливо оставаться, бояре!