Годунов огляделся по сторонам и сказал шепотом:
- Государыня! Ты вперед-то все же поклянись мне, что меня не выдашь!
- Изволь, боярин, клянусь тебе, что никому, даже и мужу, не скажу того, что от тебя услышу.
- Ну, тогда изволь прислушать, государыня! - лукаво и вкрадчиво произнес боярин, наклоняясь над столом…
И затем, беспрестанно оглядываясь и прислушиваясь к каждому шороху, он изложил царице Марье свой черный замысел против Романовых.
Х
Тайный гость
Когда Алексей Шестов узнал о неудаче своего сватовства, он стал очень горевать и сокрушаться. Он был почти уверен в успешном исходе задуманного дела, он знал, что сестра его, боярыня Ксения Ивановна Романова, пользуется милостивым расположением царевны Ксении и что царевна не откажет в своем ходатайстве перед матерью-царицей. Заботы царевен о подыскании женихов для их сенных боярышень и о щедром наделении их в случае замужества были делом весьма обыкновенным в придворной среде, и Алешенька Шестов знал очень хорошо, что его родство с боярами Романовыми давало ему значительное преимущество перед всеми иными женихами. Ему даже и в голову не могли прийти те тонкие нити придворных отношений, которые привели к отказу, и потому на первых порах он даже подумал, что Иринья почему-то не пожелала выйти за него замуж… Вот он и загрустил, и задумался, и голову повесил…
Хорошо еще, что как раз около этого времени Алешенька назначен был в приставы к польскому послу Льву Сапеге, и эта трудная, хлопотливая обязанность, отнимая у него все время, в значительной степени способствовала тому, что его личная невзгода была ему менее тягостна и менее ощутительна.
Действительно, по современным московским понятиям и обычаям всякие иноземные послы (а тем более польский) содержались на Посольском дворе под таким строгим надзором, что на все время пребывания в Москве должны были отказаться от всяких сношений с внешним миром и жить в стенах своего двора, как в стенах обители с чрезвычайно строгим уставом.
Находясь при Посольском дворе безотлучно, Алешенька Шестов не знал ни днем, ни ночью никакого покоя и даже не смел отлучиться на романовское подворье за вестями о своей суженой. Вести с подворья получались только через Михаила Никитича, который частенько заглядывал на Посольский двор и навещал Алешеньку не иначе как с двумя своими закадычными приятелями, Петром Тургеневым да Федором Калашником.
- Эй, Сенька! - кричал Алешенька по-нескольку раз в день, высовывая голову из своей избы в сени.
Сенька, молодой малый, слуга Алешеньки, тотчас появлялся на пороге.
- Сбегай к воротам, посмотри, не едут ли наши с подворья?
И Сенька возвращался все с тем же ответом:
- Не едут-ста, не видать-ста их, батюшка Алексей Иваныч!
И Алешенька нетерпеливо топал ногой и начинал с сердцем толкаться из угла в угол по своей избе, пока кто-нибудь не прерывал его грустных размышлений приходом и запросом, касавшимся его служебных обязанностей.
После одной из таких посылок Сеньки к воротам в избу к Алешеньке вошел старый стрелецкий урядник и, остановившись около порога, старательно закрыл за собою дверь.
- Алексей Иванович, батюшка! - сказал старик, закладывая руку за пазуху. - У нас на дворе неладное творится, как бы нам с тобой в ответе перед государем не быть?..
- Ну что же бы такое, Силантьич?
- А то, что у поляков в городе приятели завелись и с ними весточками обсылаться стали…
- Как так? Да у нас, кажется, так строго, что к ним и муха не пролетит? День и ночь дозором ходят…
- За всем не усмотришь, Алексей Иванович! Я ведь вот уж который год здесь на дворе урядничаю и все, кажись, иноземные хитрости знаю, а и то вот поди-ка ты… Чуть-чуть не околпачили!..
И старик вынул из-за пазухи какой-то стеклянный пузырек, тщательно заткнутый пробочкой и запечатанный сургучом.
- Иду, этта, я сегодня утром по двору, позади главного посольского дома, где от него переход с крылечком к шляхетской избе сделан, и вижу - вышел на крылечко набольший Сапегин холоп да руками-то знаки какие-то делает, словно бы через забор с кем разговор ведет…
- Ну! А ты что же?
- А я и притаился за углом, и вижу - он что-то из-за пазухи вынул, в снежок скомкал да тот снежок-то через забор и махнул! Я притаился, и - ни гугу! А холоп-то все на крылечке стоит, словно бы чего выжидает… И вдруг вижу - из-за ограды, с переулочка, летит снежок прямо к крылечку да под крылечко-то и угодил! Холоп только стал сходить с лестницы, а я тот снежок в шапку да и был таков! Как пришел к себе в сторожку, вижу, в снежке-то пузырек, а в пузырьке-то том писулька вложена… Изволь сам посмотреть.
- Ай да Силантьич! Молодец! - порадовался Алешенька. - Подкараулил и накрыл. Вот как приедет дьяк с Посольского приказа, так я ему писульку покажу, пусть разберет, и о службе твоей скажу… Только до поры до времени ты никому ни слова! И виду не подавай! А в этом месте, около крылечка, надо тайный дозор поставить да и присматривать за ляхами в оба…
- Слушаю, батюшка, Алексей Иванович! Будь спокоен на этот счет! - отвечал старый урядник и взялся за скобу двери.
Но в это самое время дверь распахнулась настежь, и Сенька как угорелый вбежал в избу.
- Едут! Едут! - закричал он впопыхах. - Наши с подворья к тебе в гости едут!
Несколько времени спустя Михайло Никитич Романов со своими двумя неразлучными спутниками Петром Тургеневым и Федором Калашником переступили порог избы и по-приятельски поцеловались с Алешенькой.
- Небось соскучился по нас? - спросил Шестова молодой богатырь. - Давненько ведь мы у тебя не бывали?..
- Как не соскучиться! Сижу тут, как в заточении, света Божия не вижу, вестей никаких не слышу. Хоть волком вой!
- Ну, зато на этот раз мы в твою обитель с вестями добрыми пожаловали! - весело сказал Тургенев. - Спроси-ка Михайла-то Никитича?
- Говори, говори скорее! Какие вести? - торопил Шестов Романова, крепко хватая его за руку.
- Погоди, погоди, рукав у чуги оборвешь! Все я сам расскажу! - смеясь, отговаривался Михайло Никитич.
- Смилуйся, говори! - горячо упрашивал Шестов.
- Приехала к нам на прошлой неделе сестра Иринья Никитична, что за Иваном Годуновым, да и говорит сестре твоей: "А слышала ли, боярыня, что с боярышней Ириньей сталось?".
- Что сталось? - вскрикнул Алешенька, быстро вскакивая со своего места.
- Да уймись же ты, непоседа! - крикнул Федор Калашник. - Ведь сказано, что с добрыми вестями приехали!
Алешенька опустился на лавку и впился глазами в широкое добродушное лицо Романова, который преспокойно продолжал:
- Сестра твоя и говорит моей сестре, что ничего не слышала, а та ей и рассказала: твоя-то суженая Иринья Луньева из сенных боярышень разжалована в помощницы к боярыне Хамовного двора и сослана в село Кадашево…
- Так вот они твои добрые вести? - гневно вскрикнул Шестов. - Иль вы смеяться надо мной приехали?
Друзья разразились действительно самым искренним смехом.
- Да ты, по крайности, дослушай! - остудил его Тургенев. - Авось и сам вести хвалить будешь?
И когда Тургенев с Федором Калашником кое-как поуломали и поуспокоили Алешеньку, Романов так же спокойно, как и прежде, продолжал:
- Сестра твоя расплакалась, сейчас послала разузнать, как там твоей боярышне в Кадашах-то живется, и скорешенько от той к нам на подворье весть пришла, что ты ей жених по сердцу…
Алешенька просиял при этих словах Романова и отвернулся в сторону, чтобы скрыть свое волнение.
- И мать-царица ее за это тотчас и с глаз долой, хоть бы в этом Романовым назло, наперекор, в обиду сделать!..
- Змея подколодная! Малютина дочь Скуратовна! - с озлоблением прошептал Алешенька.
- Да нам страшна ли ее злость? - добродушно улыбаясь, произнес Романов. - От нее нам и обида не в обиду! Бог с ней!.. Да погоди - ты, друг любезный, дальше слушай! Как узнала Ксения Ивановна, что за тебя Иринья не прочь замуж выйти, она и говорит: "Не бывать в этом деле по-годуновскому! Будет по-нашему, потому это не царское дело чужому счастью завидовать да свадьбы расстраивать!". И мы втроем, я с Федором Калашником да с Петром Тургеневым, решили тебе в этом деле помочь!
- Недаром же нас "нерасстанными животами" величают! Все трое за один! - сказал Федор Калашник.
- Да как же вы можете помочь мне? - удивленно спросил Алешенька.
- А так же! - сказал Михайло Никитич. - Твою боярышню из неволи выручим, из-под руки кадашевской боярыни вызволим, ни дать ни взять как в сказках красную девицу от бабы-яги… Да на лихую тройку и под венец с тобой поставим. В наших вотчинах ростовских тебя и повенчают!
- Ох Господи! - горячо произнес Алешенька, с умилением поглядывая на своих друзей.
- Ну, понял, чай, теперь, что мы тебе добрые вести привезли? - закончил Федор Калашник. - А ты уж тут, кажись, и колдовать начал? Это что тут у тебя за снадобье?
И он указал на пузырек с запиской, стоявший на столе перед Алешенькой.
- Ах, я было и забыл о пузырьке-то об этом! - спохватился Алешенька и рассказал приятелям о своей беседе с урядником.
- Как-хочешь, друг! - сказал Петр Тургенев. - А на мой взгляд, это ты затеял не гораздо дьяка дожидать!.. Надо тебе самому эту грамотку прочесть!
- И я так думаю, - поддержал Романов.
Шестов согласился с их мнением, и пузырек решено было взломать. Оградив себя крестным знамением от всяких зловредных чар, Шестов отбил у пузырька горлышко и вынул из него узкую полоску бумаги, на которой по-польски было написано: "Жди меня сегодня вечером, пан Сапега! Узнаешь новое, чего тебе и во сне не грезилось".
Друзья переглянулись.