Лето шло к концу. "Илья" был на дворе. С Белоозера начинали подувать резкие и холодные ветры, а утром и вечером все видимое из Мурьинского погоста пространство озера заволакивалось густыми туманами. Княгиня Марфа Никитична уже не выпускала Мишеньку и Танюшеньку на берег иначе как после полудня, пока еще хоть немного пригревало солнышко, да и то нарядив детей в теплые кафтанчики, которые она выхитрила и выкроила им из своей старой камчатой телогрейки, а сестрица Настасья Никитична с Ульяной Семеновной сшили деткам.
Всех мурьинских опальных немало удивляло одно недавно проявившееся условие их одинокой и горемычной жизни в далекой ссылке: их пристав, человек придирчивый и мелочный в исполнении своих обязанностей, как-то вдруг изменился к лучшему в своих отношениях к Романовым и Черкасским. Бывало, прежде он пребывал безотлучно в Мурье, следил за каждым шагом князя и княгини, ворчал даже на выходы их в церковь, урезывал отпускаемые на содержание им запасы и вступал в препирательство из-за каждого пустяка. Но после одной недавней поездки в Белоозерскую обитель вдруг почему-то смирился и смягчился в своих отношениях к ссыльным, стал реже являться к ним и избегал с ними неприятных столкновений. Сверх того, и отлучаться из Мурьи он стал чаще прежнего и в отлучках оставался дней по пяти и даже по неделе.
- Что за притча такая? - говаривала не раз мужу княгиня Марфа Никитична. - Пристав наш совсем к нам иной стал! Уж не пришел ли ему какой указ через обитель? А то игумен его тамошний не пристыдил ли?
- Да, да! - соглашался с женой князь. - Совсем иной… И точно будто даже нас сторониться стал. А прежде ведь как, бывало, наскакивал, за частокол носу высунуть не давал…
- Ну, пока что… А и за это благодарение Богу, - говаривала обыкновенно княгиня.
И князь пользовался своей свободой и каждый день перед обедом выходил на бережок, садился на свой излюбленный бугор и, вперив взор вдаль, глядя туда, где над линией водного пространства чуть-чуть чернела узкая полоска берега, уносился мыслями к родной Москве, раскинутой по своим живописным холмам, к ее златоглавым храмам и островерхим башням, к ее движению и шуму, над которым, господствуя, разносится вширь и вдоль чудный звон ее бесчисленных колоколов. И куда как горько становилось у него на душе, когда от этих своих мечтаний, от воспоминаний о былом житье-бытье, он вынужден был переходить к окружавшей его жалкой бедной действительности. Внизу о плоский и песчаный берег уныло и гулко плескалось серое и холодное озеро, солнце, тускло светившее из-за серых облаков, не оживляло его волн ни блеском, ни красками, невдалеке угрюмые рыбаки тянули сети, мерно ударяя по воде шестами, чтобы загнать рыбу в мотню невода… Все пусто, все серо, все грустно!
Так же точно сидел князь Борис на своем излюбленном бугре и накануне Ильина дня и думал по-прежнему свои невеселые думы на тему о суете и тщете всего мирского, когда к нему подошел отец Степан и после разных предварительных подходов и толков о погоде и об улове рыбы на озере вдруг перешел к предмету разговора, который, очевидно, очень его и занимал, и тревожил:
- Вот тут позавчерась странничек один мимо проходил, в Глухоозерскую пустынь пробирался… От нашего погоста до нее еще верст с полсотни по болотам да по островинам тропочка пролегает…
Старик поп приостановился, откашлялся, оглянулся по сторонам и, присаживаясь к князю на бугор, проговорил:
- Так вот он… этот самый странничек-то предиковинное нечто сказывал…
- Что же бы такое? - спросил князь. - Эти странники из конца в конец земли ходят, должны многое и видеть, и слышать…
- Да уж такое предиковинное, что даже и в ум не вмещается… Мы, конечно, люди темные, а вот ты человек бывалый и книжный, тебе виднее…
- Да что виднее-то? Что он тебе сказывал? Старик наклонился к князю и почти шепотом проговорил:
- Сказывал… будто антихрист в Литве за рубежом народился…
Князь Борис посмотрел в недоумении на отца Степана.
- Да ведь ты же по Писанию должен знать, что это перед кончиной мира будет?
- Ну, вот он, странничек-то, говорит, будто уж и об этом знаменья разные объявились…
- Кабы знаменья, так повсюду на земле были бы видимы, - попытался возразить князь Борис.
- Оно точно, что могли бы быть видимы, - таинственно продолжал поп-старик, опять понижая голос, - да, вишь ты, царь и бояре о знаменьях никому не приказали сказывать…
- Ну, это что-то на ложь похоже, отец Степан.
- Нет, погоди так говорить, послушай, что он дальше-то сказывал…
Попу, видимо, не терпелось, хотелось поскорее всю душу выложить перед князем Борисом:
- Сказывал, будто антихрист этот самый в образе Дмитрия-царевича народился…
- Какого Дмитрия-царевича?
- А углицкого… Что в Угличе убит злодеями…
- Да как же так? Тут убит, а там опять народился? - сказал князь.
- А вот поди ж ты! Враг-то силен… И народился, и грамоту царю Борису прислал. Пусти, говорит, меня доброю волей на прародительский престол… А не пустишь доброю волею…
- Дядя, а дядя! - раздались с берега звонкие детские голоса. - Глянь-ко, глянь, какое суденко на озере!
Князь глянул по указанию деток и точно увидел вдали, верстах в двух от берега, какое-то суденко, которое резво бежало под парусом, подгоняемое по волнам свежим ветерком.
- Стружок бежит нездешний, - сказал отец Степан, приглядываясь попристальнее. - Такие вот по Шексне точно что ходят.
Между тем детки подбежали к князю с расспросами.
- Это что же белое, дядя? - спрашивала Таню-ша. - Точно крыло у птицы?
- Отчего оно идет так скоро? - любопытствовал и Миша.
Князь Борис постарался удовлетворить любопытству племянников, а между тем суденко уже обратило на себя внимание рыбаков и еще кое-кого в поселке.
Из двух изб посмотреть на диковинное суденко вышли и бабы, и дети.
- Не здешнее судно, шехонское, - толковали между собою рыбаки. - А нос сюда держит.
Появление такого судна в мурьинском плесе озера, по которому сновали только челны местных рыбаков, было, конечно, явлением чрезвычайной важности. Немудрено, что и князь поднялся с места и направился к дому, чтобы оповестить жену-княгиню и своячениц. И пристав, до которого уже весть о судне успела дойти, вышел из своей избы и степенно стал спускаться на берег.
"Нет ли тут чего такого… касающего? Вестей каких не везут ли?" - думал он, собираясь уже принять кое-какие меры на случай.
Тем временем струг подошел уже и саженях в пятидесяти от берега стал спускать парус. На нем нетрудно было различить даже лица тех пяти человек, которые на струге находились. Вскоре со струга закричали рыбакам:
- Давайте челны! Нам за мелководьем к берегу не причалить!..
- Подайте сначала один челн, - распорядился пристав, - а там видно будет.
"И что за люди? И чего им здесь надо?" - думал он не без тревоги, выжидая, когда незваные гости высадятся на берег.
Но все опасения его рассеялись, когда к берегу причалил челн, а из него вышел его старый знакомец, вологодский подьячий Софрон Шабров и, облобызавшись с ним, на вопрос: "Откуда Бог несет?" - ответил:
- Из Толвуя, с боярыней Романовой плыву и тебе о твоих боярах указ везу.
- Что? Что такое, братец? Говори скорее!
- А то, дружище, что и тебе с насиженного гнезда сниматься надо: приказано их в Юрьев-Польскую вотчину отправить.
- Всех вместе? - воскликнул пристав.
- Всех как есть!
- Ну, наконец-то избавил Бог от здешней медвежьей стороны… Так что же? Прикажи свою боярыню свезти сюда же поскорее.
Приказ был тотчас отдан рыбакам, чтобы ехали за инокиней и привезли бы ее вместе с приставом на берег. Но между тем, когда происходил этот разговор и отдавали приказ рыбакам, ни пристав, ни его приятель Софрон Шабров не заметили, как мальчик и девочка, стоявшие невдалеке от них среди группы крестьянских детей, вдруг отделились от нее и бегом пустились по песчаному откосу берега к дому.
Шустрая и сметливая Танюша успела из беседы приятелей уловить несколько слов, которые показались ей настолько важными и многозначительными, что по ее соображениям необходимо было тотчас же сообщить тете и дяде и непременно тете Насте.
- Пойдем, побежим скорее! - шепнула она Мише, который ничего не успел расслышать и ничего не сообразил, но побежал следом за Танюшей и, судя по ее озабоченному, деловому виду, готовился услышать от нее что-то важное.
- Что он говорил? - спрашивал он неоднократно у сестрицы на бегу, но та только рукой от вопросов отмахивалась и прибавляла бега.
Раскрасневшаяся, запыхавшаяся вбежала она в избу и прежде, чем кто-нибудь успел на нее обратить внимание, она одним духом выкрикнула:
- Дядя! Тетя! От царя за нами на суденке люди приехали!.. Указ привезли… Нас в другое место и нашего пристава в другое место… А маму сюда!
Миша, не желая отстать от сестрицы, тоже тревожно доложил:
- От царя приехали… На лодке приехали и… - решительно не знал, что следует ему сказать дальше.
- Ох, таранта! - с добродушным укором сказала княгиня. - Ну, что ты путаешь? Ну, где ты это слышала?
- Там слышала, - утвердительно настаивала Танюша. - Чужой пристав с нашим приставом говорил!.. Пойдите, сами посмотрите! Спросите их!
Произошло невольное и общее волнение, все всполошились, все заговорили разом, все собрались выйти из дома и посмотреть, что там на берегу творится.
- Ступай-ка опять да разузнай все хорошенько! - озабоченно заговорила княгиня Марфа Никитична.