XXII
НЕ НА ТОГО НАПАЛИ
Не прошло еще пять месяцев. Зима уже шла к концу, морозы после Афанасьева дня стали слабеть, даже повеяло теплом в начале марта, так что и на дорогах стало подтаивать… И вдруг опять неведомо откуда налетели вихри, закурила в поле метель, и дней пять подряд такая стояла погода, что света Божьего не видать стало, не было возможности отличить утро от вечера, и всюду в деревнях намело сугробы около изб вровень с крышами.
Как раз после одной из таких-то метелей по одному из лесных проселков Костромского уезда пробиралась порядочная шайка литовско-польских воровских людей числом с полсотни или поболее. Шайка шла, видимо, не издалека, шла налегке, без всякого обоза, если не считать двух вьючных кляч, на которых был нагружен небольшой дорожный запас.
Большая часть "воров" была весьма изрядно вооружена, у половины шайки за спину закинуты были фузеи и мушкеты, у других в руках были рогатины и копья, а за кушаком пистоли, сбоку болтались кривые сабли и прямые тесаки.
Двое передовых, по всем признакам вожаки, ехали верхом на небольших, но бойких лошадках, закутанные в толстые суконные кобеняки, с надвинутыми на голову куколями, из-под которых посвечивали небольшие шеломцы. Один из них, худощавый, носатый и суровый на вид, с огромными рыжими усищами, был угрюм и не говорил, а другой, плотный и приземистый, румяный и круглолицый, с живыми и быстрыми карими глазами и маленькими черными усиками, был большой говорун и весельчак, почти не умолкавший ни на минуту.
- Вот сейчас, пан Кобержицкий, - говорил он по-польски своему спутнику, - вот еще только немного проедем, тут и будет деревня.
- Я это от тебя уже не в первый раз слышу, пан Клуня! - серьезно отозвался суровый молчальник.
- Так говорили мне, так мне указывали, - тараторил пан Клуня. - Сказали, что до этой деревни пять верст еще осталось…
- А мы уж целый десяток проехали, и все без толку, - проворчал пан Кобержицкий.
- Да ведь сам ты знаешь, - заметил пан Клуня, понизив голос, - что очень-то не приходится распускать язык в вопросах… Мы посланы с тобою за таким делом, которое… которое…
- Которое нисколько не мешает толковому расспросу о направлении пути! - отрезал пан Кобержицкий.
- Да я же тебе слово гонору даю, что мне так сказали: еще проедем пять верст и приедем в Домнино, где живет этот молодой боярин… с матерью…
- Молодой, которого на Москве старые дураки бояре в цари избрали, - злобно проговорил пан Кобержицкий, - и которого мы должны во что бы то ни стало сцапать и отвезти в Литву. А мы тут бродим как слепые по дорогам, благодаря твоей милости, пан Клуня!
- А это что? - с торжествующим видом воскликнул пан Клуня, указывая пальцем вперед по дороге, на показавшиеся из-за деревьев крыши двух изб. - Это что, пан Хмурый? Это и есть Домнино, майонтек Романовых!
Пан Кобержицкий насупил брови, приглядываясь, потом сдержал коня и махнул рукою своим, чтобы остановились. Шайка сбилась в кучу около своих вожаков, и началось спешное совещание.
Те избы, которые завидел между деревьями пан Клуня, принадлежали вовсе не к боярскому селу Домнину, как он предполагал по слухам и указаниям, а к небольшому поселку Деревищи, от которого действительно было не дальше пяти-шести верст до усадьбы Романовых. В этом поселке, состоявшем из десятка изб (между ними только одна была с трубою, а остальные все черные), когда подходила шайка, были дома старухи да грудные дети, а все остальное мужское и женское население было на рубке дров в лесу за много верст от Деревищ.
В единственной избе с трубою и крытым крылечком лежал на печи и трясся под полушубком от злой лихоманки домнинский староста Иван Сусанин. Накануне приехал он на побывку к дочке и к зятю, который только что вернулся из-под Москвы, и спозаранок в тот же день выслал всю деревню в лес на рубку дров для боярской усадьбы. И сам хотел с ними ехать, да под утро его стало так ломать, что он предпочел остаться дома с внуком Васей и залег на печь, прикрывшись полушубком.
Трясет и ломает его лихоманка лютая, то жжет, то знобит на горячей печи, а он лежит под своим полушубком и думает все одну и ту же думу:
"Пришел из-под Москвы зять и диковинную весть принес, будто собрались в Московском Кремле именитые бояре, и воеводы, и духовные лица, и всяких чинов люди на собор и стали царя выбирать. И прошел такой слух, будто не захотели избрать ни князей, ни бояр, а избрали младого юношу, нашего боярича Михаила Федоровича. Будто искали его по всей Москве и выспрашивали, куда он укрылся, и посылать за ним хотели. Коли правда, так уж точно: дивны неисповедимые пути Господни!"
Яростный лай собаки под самыми окнами избы прервал нить его размышлений. Внук Вася, сидевший на лавке под окном, вдруг метнулся к печи:
- Дедушка, а дедушка! Слышь! Какие-то чужие не-знамые люди и с копьями по деревне бродят.
На лице Васи написан был испуг и смущение.
- Незнамые люди? С копьями? - тревожно переспросил дед и одним махом, как молоденький, спустился с печи.
Глянул в окно и вдруг, схватив Васю за плечи, прошептал ему скороговоркой:
- Мигом беги в чулан, прихоронись за кадку с крошевом и сиди не пикни, пока к тебе не выйду сам!
Мальчик стремглав бросился исполнять приказание деда и скрылся за дверью, а Иван Сусанин опять полез на печку и прикрылся полушубком.
Немного спустя раздался стук в окошко.
- Гей! Есть кто тутэй? - послышался чей-то грубый голос.
Старик лежит и с места не ворохнется.
Стук и оклик повторились еще громче и грознее - и то же молчание было им ответом.
Вскоре раздались тяжелые шаги в сенях, слышно было, что вошло разом несколько человек, а вот и дверь в избу распахнулась настежь, и двое каких-то "незнамых", вооруженных с головы до ног, переступили через порог в избу.
- Гей! Кто тутэй есть, до тысенца дьяблов! - крикнул громко один из них, высокий и усатый.
Сусанин подал голос, застонав на печке.
- А! Вон где быдло лежит! - проговорил тот, что был помоложе. - Пойдь сюды!
Сусанин приподнял голову из-под полушубка и застонал еще громче.
- А! Сам нейдзешь, так плетью тебя, каналью! - крикнул пан Клуня, взбираясь на печь.
Тогда Сусанин спустил ноги с печи, откинул полушубок и глянул прямо и спокойно на незваных гостей.
- Чего вам надо? - спросил он их сурово.
- Слезай, тогда и мувимы, цо нам треба! - крикнул пан Клуня, хватая старика за руку и пытаясь стащить его с печи, но даже и сдвинуть его не мог.
- Постой! Сам слезу! - сказал Сусанин, прикидываясь равнодушным.
И точно, спустился он с печи и выпрямился во весь рост перед поляками, сложив руки на своей богатырской груди и глядя им прямо в очи.
- Чья то деревня? - спросил пан Клуня.
- Бояр Романовых вотчина.
- Домнино?
- Нет, не Домнино, а Деревищи.
Паны переглянулись в недоумении.
- Але же брешешь, пся кревь! То Домнино! - топнув ногою, крикнул пан Клуня.
- Ну, коли ты лучше меня знаешь, так чего же и спрашиваешь? - спокойно возразил Сусанин.
Паны перекинулись несколькими польскими словами, между тем Сусанин не спускал с них своих умных и острых глаз.
- А где же Домнино? Чи еще далеко? - спросил усатый пан.
"Далось им Домнино, проклятым, - соображал тем временем Сусанин. - Видно, недоброе задумали?"
- Далеко ли до Домнина? Слышишь ли, каналья? - нетерпеливо крикнул пан Клуня, топая ногою.
- До Домнина отсюда еще верст двадцать будет, коли этою дорогою идти! - прехладнокровно отвечал Сусанин, почесывая в затылке.
- А есть и другая дорога? - вступил опять пан Кобержицкий.
- Как же не быть, есть… Только той дороги вам не найти.
- А ты ту дорогу знаешь? - допрашивал пан Клуня.
- Как мне ее не знать? Вестимо знаю! Мы и всегда в Домнино по той дороге ездим и ходим. Той дорогой и всего-то будет пять либо шесть верст.
- О! - многозначительно протянул пан Кобержицкий и переглянулся с товарищем. - Надо той дорогой идти, - шепнул он ему по-польски.
- Ну, так ты зараз одевайся, веди нас тою дорогой, - заспешил пан Клуня.
Сусанин посмотрел на него молча и смерил его глазами.
- Слышишь? Одевайся и показывай дорогу! - крикнул нетерпеливо поляк.
- Слышу, а показывать не стану, - спокойно отвечал Сусанин.
- Как ты смеешь так отвечать мне? - закричал Клуня. - Да знаешь ли ты, проклятый москаль, что я тебя…
И он рассыпался в угрозах и ругательствах.
Сусанин стоял как вкопанный и молчал, не спуская глаз с Клуни. Тут уж и Кобержицкий не выдержал, выхватил пистолю из-за пояса и приставил в упор к груди Сусанина.
- Ну, что ж? - проговорил Сусанин. - Убей, коли любо! Кроме меня никто здесь не знает этой дороги… Во всей деревне одни старухи да грудные дети…
Кобержицкий опустил пистолет и отошел на два шага от Сусанина вместе с Клуней.
- Ничего с этой скотиной не поделаешь! - сказал он по-польски товарищу. - Надо попробовать его со стороны денег… Нельзя ли подкупить…
Мысль понравилась Клуне, и тот подошел к Сусанину, который по-прежнему стоял неподвижно на месте, скрестив на груди руки.
- Слушай, ты, - сказал Сусанину Клуня полушутя-полусерьезно. - Ты в наших руках!.. Нас тутэй полсотни… Ежели не покажешь дороги, мы тебя забьем и всех забьем, а фольварек ваш запалим…
- Что ж? Ваша воля!
- А ежели покажешь, то вот, погляди, цо у меня в кишени? - и он вынул из кармана горсть серебряной мелкой монеты, среди которой сверкали два золотых червонца.